Category Archives: Эмигранты из Российской Федерации

  • 0

Новая эмиграция. Часть вторая

В первой части специального исследования об эмиграции из России мы рассказали о масштабах явления, дискуссии в СМИ и экспертной среде и особенностях статистики. Во второй части журналист Ксения Семенова анализирует результаты опроса среди группы людей, уехавших из страны в 2012–2014 годах. Многие из них по-прежнему не готовы называть себя эмигрантами.

Социологи сходятся во мнении, что в последнее время из России уезжают наиболее образованные и профессионально состоявшиеся люди. Фото: кадр из фильма «Эмигранты» Яна Труэля, 1971 г.

Как мы писали в первой части исследования, согласно последним данным Росстата, количество эмигрантов из России в 2014 году, скорее всего, будет рекордным за последние 15 лет. И хотя новая статистика вызвала живую дискуссию в СМИ, эксперты указывают на то, что эти цифры могут не отражать реальной ситуации. Поскольку социологи сходятся во мнении, что в последнее время из страны уезжают наиболее образованные и профессионально состоявшиеся люди, во второй части исследования мы решили обратиться непосредственно к уехавшим, чтобы понять специфику новой эмиграции.

Нас интересовали следующие вопросы:

  • профессиональные характеристики;
  • мотивация отъезда;
  • страна эмиграции и причины выбора;
  • как прошла культурная и профессиональная интеграция в новой стране;
  • каковы условия (если они есть) для возвращения на родину.

Основной опрос был проведен в декабре 2014 года в социальной сети Facebook. Вопросы были также адресованы нескольким публичным фигурам, покинувшим Россию за последние два года. Ключевым критерием отбора стали временные рамки эмиграции — начиная с 2012 года (начало третьего президентского срока Владимира Путина). В итоге в фокус-группу попали 30 человек разных профессий и направлений эмиграции. По просьбе некоторых мы оставили только первую букву фамилий.

 Профессиональный срез

Согласно ответам на первый вопрос, все опрошенные — образованные люди и в большинстве своем хорошо зарабатывающие профессионалы с большим опытом работы по специальности. Среди них программисты, журналисты, ученые, юристы, предприниматели, консультанты, риелторы, музыканты, кураторы, маркетологи и др. Среди опрошенных оказались две домохозяйки: в выборку они включены, поскольку до отъезда успешно делали карьеру (банковская сфера и маркетинг), но, уехав вслед за мужьями, в новой стране пока вынуждены сидеть дома.

Мотивация

Поскольку разговоры о новой волне эмиграции возникли в связи с возвращением Владимира Путина на третий президентский срок, при опросе учитывались ответы только тех, кто покинул страну в период с 2012 года. Примерно треть из них впервые задумались об отъезде и приняли решение уехать именно в 2012–2014 годах. Некоторые отмечали, что задумывались об отъезде и раньше, последние лет пять, но окончательно приняли решение только после событий 2011 года. Для многих последней каплей стала «рокировка»: циничное решение об обмене должностями между Путиным (на тот момент премьер-министр) и Медведевым (президент) и последовавшая профанация думских выборов. Кроме того, в 2012–2014 годах на некоторых респондентов были заведены уголовные дела. Однако не всех уехавших мотивировала политическая обстановка: для кого-то в этот период появились профессиональные возможности в другой стране.

Отвечая на вопрос, респонденты называли следующие причины отъезда (не в порядке приоритета):

  • недостаток самореализации (ощущение профессиональной ненужности своей стране);
  • экономические проблемы;
  • агрессия и озлобленность в обществе;
  • отсутствие уверенности в завтрашнем дне;
  • беззаконие и необеспечение безопасности человека;
  • усталость от борьбы за свои права;
  • потеря общей надежды на улучшение ситуации;
  • уголовное преследование;
  • плохая экология;
  • забота о будущем детей и их образовании.

Аня Левитова (предприниматель, 41 год, в США с сентября 2012 года) говорит, что помнит точную дату, когда решила переехать в США: «24 сентября 2011 года, когда Путин объявил, что он не будет соблюдать даже внешние правила приличия и станет президентом [в третий раз], был очень мрачным днем. Потом мы ходили на митинги, были какие-то глупые надежды, подъем… Я пошла наблюдателем на президентские выборы, но с самого начала было понятно, что все это бессмысленно: в семь утра в день выборов нам позвонил знакомый из прокуратуры и сообщил результат [с точностью] до двух знаков после запятой со словами „пусть Аня не идет наблюдать, глупо же“… И до того как на нашем участке начали считать голоса, Путин объявил о победе… Это было ужасно унизительно, действительно глупо».

Как отмечает Дмитрий В. (консультант по вопросам лидерства, 34 года, в США с августа 2014 года), он некоторое время был обеспокоен экономической и политической ситуацией в России, и события последних лет стали толчком к отъезду (в 2014 году Дмитрий уехал учиться в американскую бизнес-школу). «Года до 2005-го я был принципиальным „почвенником“: не рассматривал для себя возможность отъезда категорически. Первые мысли появились, когда начал писать кандидатскую диссертацию по экономическому развитию постсоветских стран. Цифры не врут. Российский кризис — и экономический, и политический — имеет системные корни и основания. Экономика не развивается, уровень инвестиций в основной капитал ниже, чем у подавляющего большинства развивающихся стран. За 20 лет Россия не научилась ни себя кормить, ни себя одевать и обувать, ни производить высокотехнологичные товары, плюс не вкладывала в это денег. Я стал следить за цифрами, и чем дальше, тем они оказывались печальнее». По его словам, последней каплей стала совокупность нескольких факторов: выживание из страны экономиста Сергея Гуриева, «узники Болотной», атака на последние разумные СМИ, аннексия Крыма. «Как-то все накопилось, — говорит Дмитрий, — стало понятно, что кризис наступит скоро».

Многие из опрошенных подчеркивают, что они не настоящие эмигранты, а просто уехали «пересидеть», «подумать», «переждать», «перезимовать» или просто «в длительную командировку»

Поскольку отъезд Сергея Гуриева (профессор экономики, бывший ректор Российской экономической школы, 43 года, во Франции с мая 2013 года) вызвал широкую дискуссию в российских и западных СМИ, мы решили обратиться к нему с тем же вопросом. По словам Гуриева, он был вынужден переезжать довольно срочно и под давлением: «Я был свидетелем по делу ЮКОСа, у меня были основания полагать, что я могу потерять свободу». Стоит отметить, что в 2011 году Гуриев выступил одним из шести российских экспертов, привлеченных президентским Советом по правам человека (СПЧ), для проведения экспертизы по второму делу Ходорковского и Лебедева и признал их преследование безосновательным.

Ухудшение ситуации с правами меньшинств и, в частности, принятие закона о запрете пропаганды гомосексуализма стало причиной отъезда для Дарьи Орешкиной (картограф и редактор инфографики, 35 лет, в США с декабря 2013 года) и писателя и журналиста Маши Гессен. «[Депутат Виталий] Милонов в контексте усыновления американцами детей назвал нашу конкретную семью извращенческой в „Комсомольской правде“, — добавляет Орешкина, — а потом на уровне депутатов Госдумы пошли разговоры о возможности отбирать детей у гомосексуальных родителей. Мы, семья из двух лесбиянок с тремя детьми, один из которых усыновленный, решили не дожидаться реального обсуждения такого закона в Госдуме».

Конфликт с властью стал причиной отъезда для Марата Гельмана(галерист, куратор, бывший директор Музея PERMM, 54 года, в Черногории с декабря 2014 года). В июне 2013 года после скандала, вызванного сатирической выставкой Welcome! Sochi-2014красноярского художника Василия Слонова, Гельмана не только уволили из музея, но и стали чинить препятствия при организации частных выставок: «Моим партнеру и инвестору администрация президента дала по рукам — мол, с Гельманом дело иметь нельзя. И я понимал, что теперь они будут делать так, чтобы я вообще не смог работать в России. Наша власть решила, что если ты критикуешь Путина, то не можешь не то что быть директором музея, но даже руководить частным проектом». Гельман также отметил, что наблюдает массовый отток творческих людей и называет три основные причины их отъезда: «За комфортной жизнью: в России нас всех призывают к подвигу, к затягиванию поясов и военной жизни. За самореализацией: в России вертикальная система власти, и она требует исполнителей, а не творческих людей. Бегство от политики: ограничительные законы, новый „совок“. И тут уже практически неважно куда — важно откуда».

Так, по словам Анны К. (преподаватель музыки, 33 года, в Голландии с октября 2013 года), решение уехать было принято тогда, «когда представилась возможность изменить что-то в жизни и уехать почти в никуда и начать с нуля. А решилась на этот шаг потому, что жизнь состояла только из работы, которая, принося удовольствие, не приносила дохода, поэтому в свободное от работы время приходилось… работать. Как и любому преподавателю».

Впрочем, не все считают, что возможностей для самореализации в бизнесе и карьере в Москве недостаточно. Проблема в другом. Как отмечает Дмитрий Н. (программист, 31 год, в Германии с сентября 2014 года), «это не та самореализация, к которой я стремлюсь. Я хочу работать над чем-то, что принесет пользу человечеству или тому обществу, где я живу, поэтому предпочитаю это делать в более развитом обществе, с более развитыми, стабильно работающими общественными институтами. Кроме того, в моей профессии большинство передовых технологий разрабатывается на Западе».

Ухудшение условий работы российских СМИ стало причиной запуска проекта Meduza бывшей командой Lenta.ru во главе с Галиной Тимченко не в России, а в Латвии. По словам Ивана Колпакова (редактор и один из создателей Meduza, 31 год, в Латвии с сентября 2014 года), открыть новое СМИ в России не представлялось возможным: «В России сегодня день сурка. Вот когда он кончится — тогда домой. А сам-то, я думаю, буду в ближайшие годы жить на два дома. Если в черный список какой-нибудь меня не внесут».

Общий политический и экономический кризис в стране и военная агрессия России на Украине стали в 2014 году причинами отъезда в Лондон еще для одного из опрошенных, консультанта по профессии, пожелавшего остаться неназванным. «В России режим, перешедший в 2004 году от умеренно либеральной политики к нарастающим избирательным репрессиям и демонтажу демократии, в 2014 году перешел к военной агрессии против братской страны и безудержной пропаганде ненависти, — отмечает респондент. — На фоне ухудшившейся внешнеэкономической конъюнктуры это не могло не привести к тяжелому экономическому и внешнеполитическому кризису. На уступки режим не идет, направление движения не меняет. Если такая динамика будет сохраняться, то вопрос о том, когда в эту мясорубку попадет кто-то из близких, — это вопрос времени. Игнорировать это просто глупо».

Рост агрессии и ненависти в обществе как дополнительную причину уехать называли многие. Для Сергея Кучера (маркетолог, 34 года, в Австралии с мая 2013 года) «слепая и беспричинная агрессия» в повседневной жизни стала последней каплей. Среди других стимулов к эмиграции опрошенные упоминали рождение детей и желание обеспечить следующему поколению надежное будущее, более позитивную среду общения и хорошую экологию.

География

География у российских эмигрантов широкая. Ожидаемо лидируют США, куда уезжает большинство программистов. Популярностью пользуются Финляндия и Израиль. Привлекают уезжающих и такие страны, как Англия, Испания, Германия, Голландия, Литва, Латвия, Черногория, Словения, Швеция, Франция, Канада, Венгрия и Австралия. Меньше всего пока эмигрируют в Азию.

Согласно данным нашего опроса, топ-5 популярных направлений эмиграции выглядит так:

  1. США (10 человек);
  2. Франция (4 человека);
  3. Израиль (3 человека);
  4. Англия, Германия и Словения (по 2 человека);
  5. Испания, Голландия, Черногория, Австралия, Латвия, Швеция, Португалия и пр. (по одному человеку).

Так, Антон Корж (системный архитектор, 33 года, в США с октября 2014 года) переехал в США, чтобы иметь возможность «перевернуть мир». Эта возможность, по его словам, появляется, когда работаешь «на острие компьютерной отрасли». А Татьяна Хрылова (редактор, 32 года, в Испании с февраля 2012 года) выбрала страну из-за климата и приветливости людей: «Мне нравится, когда солнце, а на улицах растут апельсины. Нравится слышать, как матери зовут своих детей на улице cariño („дорогуша“), а не „анупшeлсюда“. Нравится, стыдно признаться, что брокколи в магазине зеленого цвета, а не серого». Один из респондентов также отметил Словению, которая привлекла недорогим, но достаточно высоким уровнем жизни.

Латвия оказалась удобной для создания русскоязычного СМИ (уже упоминавшийся проект Meduza). Иван Колпаков перечисляет преимущества страны: «Русскоязычная среда, час разницы во времени с Москвой, к тому же элементарная регистрация предприятия, прозрачные условия для миграции, дешевая аренда. В общем, выгодное место для медийного бизнеса».

 Интеграция

Большинство опрошенных считает, что про культурную интеграцию им пока говорить рано. Готовясь к отъезду, люди старались наработать больше связей в предполагаемой стране проживания, интересовались ее историей, изучали язык.

Бытовая интеграция, особенно в сравнении с текущей ситуацией в России, проходит успешно. Многие отмечают первоначальные трудности, но больших неудобств незнание деталей не доставило: коллеги и соседи оказываются хорошими советчиками и с радостью помогают. Основная часть опрошенных уверяет, что чувствуют себя в новой стране уже как дома.

Профессиональная интеграция проходит гладко у тех, кто в новой стране сразу получил работу. Как отмечает Cергей Гуриев, «с профессиональной точки зрения все прошло без проблем. Профессия профессора экономики абсолютно интернациональна. С культурной точки зрения жизнь во Франции гораздо лучше для тех, кто говорит по-французски. Я по-прежнему плохо говорю по-французски, тем не менее для повседневной жизни моего знания языка вполне достаточно».

Некоторые отмечают, что полной культурной интеграции, возможно, не случится никогда, но относятся к этому спокойно — при наличии интернета и большого количества соотечественников, живущих рядом, каждый находит возможность окунуться в родную культурную среду.

В целом можно сказать, что основной причиной отъезда является не политическая ситуация в стране, а общая негативная атмосфера: агрессия в обществе, потеря надежды на изменения к лучшему, плохая экология

Есть и такие, кому культурная интеграция дается сложно. «В родной стране каждый из нас находит какое-то небольшое количество „своих“ людей из очень большой выборки, — говорит Дмитрий В. — В чужой стране выборка меньше, то есть найти действительно близких людей очень сложно. Воспитаны на разных мультиках. 90% моих культурных аналогий, метафор, цитат чужды этому обществу». Анна Бельская(специалист по рекламе, 31 год, в Израиле с октября 2013 года) придерживается похожего мнения: «Здесь речь, наверное, о ментальности и даже о книжках, на которых все мы выросли. Мы навсегда останемся поколением иммигрантов. Уже чужие там, но и тут не ставшие в доску своими. Я говорю об этом с юмором, без капли грусти или расстройства».

Некоторые из респондентов опасаются, что их дети потеряют культурную связь с Россией, а значит, и с родителями. Другие же стараются воссоздать «русские» привычки: поездки на дачу, варка варенья, чтение сказок, — и при этом радуются тому, что у детей есть дополнительные возможности развития. «Наша дочка пяти лет ходит в небольшую частную школу, где преподавание ведется на китайском языке, — рассказывает Аня Левитова. — Она уже довольно свободно говорит, знает около 500 иероглифов — в Москве это было бы невозможно. 1 ноября прошлого года у нас родилась младшая дочка, и мне никто не говорил, что я „старая карга“ и у меня все не так. А в Москве еще пять лет назад с первой девочкой [врачи говорили], что у меня „возраст“, и цокали языком. Про качество медицины и общение с врачами [в России] вообще можно написать отдельный том».

Однако некоторые уехавшие, будучи оторванными от дома и друзей, впадают в депрессию. Как отмечает Светлана Глазкова (ранее специалист по связям с общественностью, 33 года, в США с августа 2012 года), которой в США пришлось стать домохозяйкой, она смогла преодолеть депрессию только за счет нового интереса к правильному питанию и здоровому образу жизни, которые очень популярны в Лос-Анджелесе, где они с мужем поселились.

 Условия возвращения

Этот вопрос вызвал наибольшие затруднения у всех опрошенных. Резюмируя ответы, можно выделить ряд условий, которые бы способствовали возвращению в Россию (не в порядке приоритета):

  • улучшение отношения к людям и между людьми;
  • смена режима;
  • работающие механизмы правового государства;
  • снижение националистического настроя;
  • достойные оплата труда и пенсия;
  • разбюрократизация;
  • улучшение экологической обстановки;
  • наличие паспорта другой страны.

Некоторые из уехавших мечтают вернуться: в новой стране они надеются получить новые навыки и использовать приобретенный опыт в России. Марат Гельман — один из таких людей: «Если бы в России мы продолжали строить демократическое общество, то через два года я бы вернулся точно. Когда я делал проект „Культурный альянс“, мы не брали [в расчет] города, в которых меньше 500 тысяч населения. А в Черногории большинство городов маленькие. И это, с одной стороны, вызов, а с другой — если у меня что-то получится, я буду понимать, как работать с малыми городами в России. Если честно, я пока эмигрантом себя не считаю и уехал не из России, а от Путина. От этого ужаса, который он в целом для страны и для меня лично устраивает. Как только в стране появится какой-то проект развития, я буду этим активно интересоваться».

Многие из опрошенных подчеркивают, что они не настоящие эмигранты, а просто уехали «пересидеть», «подумать», «переждать», «перезимовать» или просто «в длительную командировку». Однако после событий 2014 года (аннексия Крыма, военная агрессия на Украине, тотальная пропаганда по телевидению, реформа здравоохранения, новый закон о двойном гражданстве и пр.) они решили не возвращаться, побыть «полуэмигрантами» еще какое-то время. Те, кто раньше свободно пересекал границу в оба направления, теперь предпочитают осесть за границей. Таким образом, длительные командировки превращаются в «эмиграцию навсегда».

Часть опрошенных с пессимизмом смотрит на будущее России и не планирует возвращаться. По словам Оксаны Смирновой (куратор, 29 лет, в Англии с сентября 2014 года), «в ближайшие 20 лет изменений не произойдет, а потратить столько времени из своей жизни на ожидание перемен я не готова, так что не уверена, что когда-то вернусь». Схожей точки зрения придерживается Вадим Семенов(инженер микропроцессоров, 36 лет, в США с октября 2013 года), отметивший, что «85% людей, [поддерживающих Путина], нельзя поменять. Или по крайней мере это потребует каких-то страшных потрясений. Мне, честно говоря, уже все равно, я устал думать „о судьбе отечества“». Андрей Глазков (юрист и предприниматель, 37 лет, в США с августа 2012 года) тоже не испытывает иллюзий относительно России: «Я верю лишь в то, что измениться могу я, равно как и изменить что-то в собственной жизни. Сейчас мы в США, есть планы переехать отсюда, но опять же не в Россию, а в Германию. Это то, что в моих силах изменить. В изменения в России я не верю».

Для Николая Клименюка (журналист, 44 года, в Германии с февраля 2014 года) Россия перестала быть интересной с момента аннексии Крыма: «Я — коренной крымчанин. Раньше таких, как я, называли русскими. Родной язык у меня и правда русский, а еще у меня был прадед с русской фамилией. То, что Россия устроила с моей родиной — с Крымом и вообще с Украиной, и — главное — то, как на это реагирует „наш круг“, закрыло для меня вопрос с Россией, я думаю, окончательно. Ни малейшего желания туда возвращаться и жить в этом обществе у меня нет, и едва ли оно появится. Раньше меня посещала дурацкая мысль, что когда-нибудь в старости я перееду в Севастополь, но теперь эта фантазия развеялась».

Впрочем, один человек из опрошенных заявил, что ему в России все нравится и ничего, кроме климата, он бы поменять не хотел. Однако с этим, вероятно, помочь не сможет никто.

 Выводы

Анализируя ответы респондентов, в целом можно сказать, что основной причиной отъезда является не политическая ситуация в стране (она скорее стала решающим толчком), а общая негативная атмосфера: агрессия в обществе, потеря надежды на изменения к лучшему, плохая экология. В ответах часто попадались фразы «стало неуютно», «с этим поездом нам не по пути», «бескультурное, а местами даже дикое население», «все время болеем».

У уехавших совершенно нет доверия к российскому обществу и своим согражданам. Большинство опрошенных полагает, что не стоит пытаться их изменить, а лучше найти место, где можно даже при меньших затратах реализовывать себя и наслаждаться жизнью. Если в советское время многие уезжали «за колбасой» (материальными благами) или ради будущего детей, то сегодня большинство бежит в основном для личной самореализации — за профессиональными перспективами и лучшим качеством жизни.

Специалисты из IT-сферы уезжают, получив перспективные предложения по работе. Возможности вернуться они не исключают, но только, как правило, на большие зарплаты и имея в кармане второй паспорт — с ним они чувствуют себя более защищенными. Успешные предприниматели и бизнесмены бегут от экономического кризиса и страха «попасть в мясорубку» — политическая ситуация в стране вызывает все больше вопросов и опасений. Люди, строящие свой бизнес, не готовы рисковать. При этом они не обрывают связь со страной и готовы возвращаться в Россию, но только наездами.

Ученые уезжают, поскольку для людей этой сферы, особенно активно включенных в глобальную научную среду, передвигаться между странами и участвовать в совместных проектах нормально. Однако для многих возвращение в Россию, где оклад ученого по тарифной сетке может составлять 4500 рублей (хотя реальная заработная плата обычно в три-пять раз больше оклада, но все равно катастрофически отстает от международных стандартов), является не лучшей альтернативой.

В меньшей степени эмиграцию ощущают журналисты, потому что с учетом уровня развития коммуникационных технологий, даже находясь в другой стране, они часто продолжают писать на русском языке и дистанционно работать на российские издания.

Эксперты, опрошенные нами в первой части исследования, считают, что, несмотря на наблюдаемые социальные сигналы, пока говорить об «утечке мозгов» рано. Адекватные цифры для оценки ситуации появятся позже. При этом социологи сходятся во мнении, что основной контингент уезжающих — это действительно «образованные, благополучные» люди, знания и опыт которых в России и без того в дефиците. Именно эти люди могли бы способствовать диверсификации экономики и модернизации страны.

Количество эмигрирующих талантливых людей, способных генерировать идеи, задавать импульс развития страны, самим активно участвовать в ее развитии, — это ключевой показатель социальных настроений и важный индикатор экономического потенциала России. Оценка существующих настроений и анализ имеющихся данных подтверждают: потенциал России уменьшается.


  • 0

Новая эмиграция. Часть первая

В последние месяцы в российских и западных СМИ активизировалась дискуссия о начале новой волны эмиграции из России. Но действительно ли это так? В первой части специального исследования для Института современной России журналист Ксения Семенова анализирует масштаб и специфику проблемы, мнения экспертов и вопросы учета отъезжающих.

По словам главы «Левада-центра» Льва Гудкова, новая волна эмиграции из России отличается от предыдущих тем, что уезжают самые благополучные люди, добившиеся в России успеха, но осознавшие, что при нарастающем авторитаризме будущего в стране у них нет.

Масштаб проблемы

В конце прошлого года Росстат опубликовал данные о миграции населения за январь-август 2014 года. Отчет сразу привлек внимание журналистов: в нем сообщалось, что только за первые восемь месяцев 2014 года Россию покинуло 203,6 тыс. человек, при том что за весь 2013 год уехавших было 186,4 тыс. Количество эмигрантов 2014 года наверняка побьет рекорд 1999 года — тогда страна, по официальным данным, «потеряла» около 215 тыс. человек.

Мировые издания объявили, что из России началась новая волна эмиграции. В то время как большинство экспертов просит не торопиться с выводами: оценка такого явления может быть произведена только спустя значительное время. Однако они сходятся во мнении, что контингент уезжающих сегодня разительно отличается от предыдущих волн постсоветской эмиграции.

Куда едут?

По данным Росстата, основные направления эмиграции — это США (миграционный прирост, то есть разница между приехавшими из этой страны и уехавшими в нее, здесь отрицательный: минус 644 человека), Германия (минус 588), Канада (минус 347) и Финляндия (минус 283).

Однако консультант по эмиграции и создатель фейсбук-проекта «Чемодан. Вокзал. Куда?» Сергей Кузнецов отмечает, что среди стран, куда уезжают его клиенты, ярко выраженных лидеров нет. «Люди хотят страну с гарантиями в области образования и медицины, близкую в культурном плане, с относительной безопасностью и перспективами для себя и детей, — говорит Кузнецов. — Люди формата малого бизнеса выбирают недорогие страны, где уже сформировались русские диаспоры и можно оперативно открыть свое дело. Те, кто ищет работу по найму, выбирают более богатые страны. Большинству важно, уехав, сохранять связь с Россией».

Также, по словам Кузнецова, основная часть современных эмигрантов, с которыми он общался, — это представители среднего и выше среднего (upper-middle) класса. «Многие, с кем я общался, говорили мне: „У нас в России была очень хорошая жизнь“. Они считают себя патриотами и хотели бы остаться и продолжать свое дело, но в России не видят для этого возможностей. В основном страдают бизнес, культура, наука и медицина. Для некоторых людей [отъезд] — это история поражения, не личного, но поражения своей прослойки».

Дискуссия в СМИ

Комментируя данные Росстата, телеканал «Дождь» отмечает, что «в России зафиксирована рекордная волна эмиграции». Канал приводит слова директора по исследованиям крупнейшей российской компании по найму персонала HeadHunter Глеба Лебедева, который говорит о том, что «отток заметен сразу по нескольким направлениям: в частности, уезжают научные сотрудники и предприниматели».

«Московский комсомолец» также осветил тему новой волны эмиграции, отметив, что она носит политический характер. Издание сообщило, что в Финляндии открылась организация бесплатной помощи политическим беженцам Human Corpus, процитировав доклад, подготовленный этой организацией: «С лета 2012 года политическая эмиграция из России приобрела системный характер, и за последние два года ситуация получила массовое развитие. Например, в период с весны-лета 2012 года по середину 2013 года регулярно появлялась информация о людях, вынужденно покинувших Россию в связи с преследованиями по „болотному делу“. Это была первая массовая волна политической эмиграции с первого десятилетия 2000‑х годов. Факторами ухудшения ситуации стало принятие ряда новых законов: закон об иностранных агентах, ужесточение ряда статей УК и КоАП, прямо или косвенно касающихся политической активности, законы, регламентирующие работу СМИ, НКО и деятельность блогеров. Также сильно ухудшилось положение ЛГБТ: вступил в действие закон о гей-пропаганде, участились акты физического насилия в отношении [геев]. Сильно обострилась проблема наркозависимых и ВИЧ-инфицированных, а также организаций, которые занимаются мониторингом и оказанием помощи этой категории людей. Круг покидающих Россию существенно расширился как по социальному составу и возрасту, так и по идеологическим предпочтениям».

Между тем «Коммерсантъ» указывает на то, что сенсация вокруг статистики «оказалась дутой: всплеск обеспечила главным образом новая методика подсчета, согласно которой мигранты, которые находились в РФ официально, а потом вернулись на родину, учитываются в качестве выбывших из нашей страны». Тем не менее, отмечает газета, «из цифр Росстата видно, что в последние два года количество выбывших растет на 60% в год, в том числе в страны дальнего зарубежья. Во второй половине нулевых численность убывающих на ПМЖ в дальнее зарубежье колебалась на уровне 12–14 тыс. человек, в 2012 году она подскочила вдвое, до 27,2 тыс., а в 2013-м выросла до 38,5 тыс. Показатель восьми месяцев 2014 года — 31,2 тыс. человек, это на 40% больше, чем за аналогичный период 2013 года (22,4 тыс.)».

Западные СМИ также уделили внимание проблеме эмиграции из России. Как писала Русская служба Би-би-си по следам «болотного дела» в июле 2012 года, «лидер движения „За права человека“ Лев Пономарев и ряд проживающих за границей оппозиционеров объявили о создании фонда „Международная защита“ для оказания финансовой и правовой помощи политэмигрантам из России». В статье также отмечалось, что, по данным «Левада-центра» (на 2012 год), «страну ежегодно покидают в среднем около 50 тыс. человек, причем число людей с высшим образованием среди них втрое превышает общенациональный уровень».

Новая эмиграция: уезжают лучшие. Первая часть Эмиграция, Демография, Отток населения, Политика, Длиннопост

Весной 2013 года издание World Policy Journal Института мировой политики (World Policy Institute) посвятило часть номера анализу эмиграции из России состоявшихся профессионалов: предпринимателей, писателей, ученых. Это было главным отличием от эмиграции конца 1980‑х — начала 1990‑х, когда страну в основном покидали бедные молодые люди с низкой квалификацией. Автор статьи пишет, что «огромный поток эмигрантов в 1990‑х годах был обоснован криминальным хаосом, царившим в стране, и повсеместной бедностью. Благодаря высоким ценам на нефть первые восемь лет 2000‑х были довольно благополучными: серьезно выросли зарплаты и уровень жизни. Уезжать стали меньше, некоторые даже предпочли вернуться. Вместе с ними в страну пришел капитал. Настроение поменялось после протестов 2011 года, вызванных многочисленными фальсификациями на парламентских выборах. Отток капитала в 2011 году, согласно данным Центробанка, составил рекордные [на тот момент] $80 млрд».

В октябре прошлого года издание Bloomberg Business написало, что многие из эмигрантов последней волны — «лучшие умы из сектора технологии и финансов», вынуждены уезжать из-за санкций, ограничивающих доступ к заграничному капиталу, и закручивания гаек правительством. В качестве примеров в статье упоминаются переехавшая в Литву Game Insight LLC (седьмая по величине интернет-компания России в списке Forbes), анимационная студия Toonbox, перевезшая весь штат из Москвы на Кипр, а также основатель VK (ВКонтакте) Павел Дуров, вынужденный покинуть страну после отказа предоставить государству персональные данные украинских юзеров его сети. Однако, пишет издание, по словам помощника президента РФ Андрея Фурсенко (чье имя в санкционном списке Запада), утечка мозгов — «это вымышленная проблема, поскольку движение [людей] происходит в обоих направлениях».

В свою очередь популярное американское онлайн-издание The Business Insider в статье, посвященной утечке мозгов из России, отмечает, что «в России происходят драматические демографические изменения, которые могут сильно повлиять на ее экономическое и политическое будущее». В статье говорится, что покидают страну в основном представители креативного класса, в которых правительство, кажется, совсем не заинтересовано. Действительно, еще в мае 2013 года премьер-министр России Дмитрий Медведев заявил, что никого насильно удерживать не будут: «Скатертью дорога, езжайте! Не в том смысле, что вы не нужны, но если вы сами себе такой путь видите, почему мы должны вас за руку хватать?»

Польская газета Rzeczpospolita считает, что нынешняя эмиграция из России не экономическая, а политическая: «людей пугают неопределенность ситуации в родной стране и непредсказуемость тоталитарного режима Владимира Путина». Аналогичного мнения придерживается украинское издание «Сегодня»: «Россияне опасаются, что на родине дальше будет только закручивание гаек». Автор статьи приводит слова российского политолога Станислава Белковского: «Среди активной части общества наблюдается чемоданное настроение. Готовы выезжать сотни тысяч из лучшей части нашего общества. Они оказались обманутыми в своих ожиданиях, которые появились в 2011 году после акции на Болотной площади, но окончательно развеялись после захвата Крыма».

Летом прошлого года английская The Guardian довольно пессимистично заключила, что «после того как опросы общественного мнения показали невероятно высокий процент поддержки действий Владимира Путина [после аннексии Крыма], городское либеральное общество почувствовало, что их битва за другую Россию проиграна».

Что говорят эксперты

Социологи и демографы утверждают: пока говорить о новой волне эмиграции преждевременно, однако отмечают, что чемоданные настроения действительно усиливаются именно среди образованного класса.

Так, в 2011 году «Левада-центр» зафиксировал значительный скачок эмиграционных настроений (затем этот показатель снова понизился): «Если ранее в среднем эмиграционные настроения держались в районе 9–11%, — объясняет руководитель „Левада-центра“ Лев Гудков Институту современной России, — то весной 2011 года цифра подскочила до 22–23%, а если брать только средний класс, то о желании уехать сказали около половины опрошенных. В 2012–2013 годах эмиграционные настроения не росли, но сейчас, когда стало понятно, что кризис будет затяжным, настроения опять начали подниматься, в первую очередь в среде более образованного городского среднего класса».

Опрос «Левада-центра», проведенный в июне 2014 года, показывает, что в то время, как «обычные россияне» не планируют покидать страну, практически каждый четвертый опрошенный с высшим образованием в данный момент рассматривает варианты эмиграции. Эту волну Лев Гудков называет совершенно иной по характеру и статусу: «это самые благополучные группы: люди, которые в России добились успеха, признания и собственности, которые понимают, что при нарастающем авторитаризме им жизни не будет».

Лев Гудков также объясняет разницу между эмиграционными потоками в России за последние 30 лет. Всего их было три: «В конце 1980‑х — начале 1990‑х, когда миграционное законодательство стало более либеральным, началась прежде всего этническая эмиграция: уезжали евреи, немцы, греки, турки — эта волна шла до середины 1990‑х. Затем мотивы эмиграции стали другими: экономический и социальный кризис в стране резко усилился, фактически весь военно-промышленный комплекс рухнул, а с этим связана основная часть наиболее квалифицированных кадров. Инженеры, проектировщики, ученые и другие сотрудники НИИ остались без работы, в полной нищете и стали искать возможности существования». В 2002–2004 годах ситуация в стране начала налаживаться, и миграционные настроения стали спадать. Новая волна миграционных настроений поднялась весной 2011 года, когда стало ясно, что Владимир Путин возвращается на третий президентский срок. «Сейчас уезжают люди более либерально настроенные, более умные, более образованные, тем самым остается скорее пассивная инертная масса, оппортунистически настроенная», — говорит Гудков. И это, безусловно, выгодно властям.

По мнению заведующего сектором изучения миграционных и интеграционных процессов Института социологии РАН Владимира Мукомеля, уровень образования у сегодняшних эмигрантов действительно высокий, но сказать, кто едет точно, нельзя: «едут все». Демограф говорит, что за последние несколько лет в обществе накопилось некоторое напряжение и неудовлетворение состоянием социальной среды. В августе 2014 года стало понятно, что страну ждут серьезные экономические испытания: «Многие, у кого есть возможность устройства на работу или учебы на Западе, хотят пережить ближайшие два-три года в лучших условиях», — отмечает Мукомель.

Проблемы со статистикой

Несмотря на данные Росстата и активное обсуждение эмиграционных настроений в СМИ, точного количества выезжающих из России не знает никто. Разговор с экспертами показал, что даже примерно подсчитать актуальные цифры не представляется возможным.

Почему?

Первая проблема: неточность методики. Резкий скачок «уехавших», отмеченный Росстатом, был вызван тем, что в 2011 году Федеральная миграционная служба изменила методику подсчета и стала учитывать и тех, кто регистрируется на срок от девяти месяцев и больше (раньше мигрантом считался гражданин иностранного государства, проводящий в стране больше года). Как объясняет издание Meduza: «Увеличение общего показателя повлияло и на данные по отъезжающим — ФМС автоматически причисляет к „выбывшим из РФ“ любого иностранца, у которого закончился срок регистрации по месту пребывания. Именно поэтому Росстат, который берет данные у миграционной службы, зафиксировал невероятный рост эмиграции за год — с 37 тыс. до 123 тыс. человек».

Новая эмиграция: уезжают лучшие. Первая часть Эмиграция, Демография, Отток населения, Политика, Длиннопост

Источник: Росстат

Демограф Владимир Мукомель считает, что СМИ в очередной раз поспешили с оценками: «К сожалению, у нас нет хорошей статистики. Если ориентироваться на российскую статистику, то получаем одни цифры, если берем данные по странам, куда выезжают, то получаем совсем другие цифры, и отличаются они иногда на порядок. Да, по материалам Росстата численность выезжающих увеличилась на 25%. Но что такое эти 25%? На 12 тыс. человек — это в пределах статистической погрешности».

Вторая проблема: статистика фиксирует не всю проблему, а только верхушку айсберга. Сегодня эмигрировать можно совсем незаметно для статистических и прочих государственных служб учета. В отличие от предыдущих волн эмиграции, когда люди уезжали навсегда, выписывались из квартиры, сдавали документы, сегодня можно просто иметь долгосрочную визу и жить на несколько стран. Многие одной ногой по-прежнему находятся в России: сдавая квартиру, имея бизнес или просто работая на российскую компанию через интернет. В статистику Росстата такие люди не попадают. Не попадают и те, кто уехал учиться, и те, у кого два гражданства, и те, кто уехал по гранту и остался работать, и те, кто большую часть времени проводит за рубежом. Таких людей довольно много: по полгода они живут в Европе (для россиян максимальный срок пребывания в европейских странах 180 дней в году), а затем отправляются в США, Латинскую Америку или в Азию. Дома такие «путешественники» появляются пару раз в год. Подобная эмиграция скорее напоминает затяжную командировку. И многие из этих людей не оставляют надежду когда-нибудь вернуться в свою страну.

Третья проблема: отставание получения статистических данных. Чтобы оценить масштаб эмиграционных потоков, иногда приходится ждать несколько лет. ООН собирает и публикует общие данные регулярно, и в основном эта статистика учитывает, какие страны лидируют по количеству иммигрантов, а какие — по количеству эмигрантов. Подробную разбивку по странам — сколько и куда выезжают из конкретной страны — найти очень трудно. По России в 2012 году такую подборку собирал заместитель директора Института демографии ВШЭ Михаил Денисенко. Последние данные, которые он учитывает, относятся к 2010 году. «Подобного рода исследования, — говорит ученый, — нуждаются в поддержке государства или российских научных фондов, поскольку российская эмиграция с учетом ее социально-экономических и демографических последствий — это в большей степени российская проблема, чем проблема стран, принимающих российских мигрантов». Но для государства на данный момент эти проблемы, очевидно, неактуальны. «Нынешний режим относится к сегодняшней эмиграции довольно цинично, — отмечает Лев Гудков, — предпочитая выпустить пар из котла, чем довести этот котел до взрыва».

Когда разговор идет о качестве эмиграции, то количество отъезжающих отходит на второй план. Сегодня Россию покидают самые образованные и предприимчивые слои населения. Те, кто мог бы дать импульс экономике страны, снять ее с нефтяной иглы, поднять на новый уровень, снизить зависимость от импорта. Этот печальный факт в очередной раз доказывает, что нынешняя власть не заинтересована в долгосрочном развитии страны. «Выпуская пар из котла», она не только избавляет себя от интеллектуального бунта, но и «вычищает» аудиторию, делая ставку на тех, кто максимально подвержен промывке мозгов и чье критическое мышление атрофируется с каждым просмотром государственных телеканалов. Управлять такой массой не составляет большого труда.


  • 0

Альфред Кох: Любой разумный человек вам скажет, что нужно валить куда глаза глядят

Tags : 

Не далее как в 1984 году замыслил я побег из Совка. Уже все было готово: я записался в тургруппу Союза Журналистов (Франция-Португалия), а в Париже по плану пошел в ментовку и просил политического убежища. Работать я собирался идти к Анатолию Гладилину на «Радио Свобода» (корректировать редакционную политику). Меня огорчало, что там был перекос в сторону междусобойчика. Интонация была: «Ну, чего еще можно ожидать от кремлевских дебилов? Ждем когда рухнет кровавый режим партийных козлов!» (Ничего не напоминает?). А по мне так, надо было вещать на более широкую аудиторию: не только на рефьюзников, политзеков и самиздатчиков, но и на тех, кто сомневается и задает вопросы.

Однако ж чекисты не выпустили меня. Не то, чтоб разоблачили мой план, а просто подстраховались: зачем пускать на Запад беспартийного пьющего бабника, который изводит подъёбками знакомых аппаратчиков? (Через какое-то время те же самые мудаки не пустили меня в Афган репортером: думали, сбегу к моджахедам?). Короче, «Радио Свобода» обошлось без моих советов, а режим — вы будете смеяться — таки рухнул, чтоб он был здоров.

Ну а сейчас — новая постановка старой пьесы. Для тупых, которые с первого раза не сообразили. Про избиение диссидентов с последующим сжиганием партбилетов охранителями. Нет, нового плана бегства в Париж у меня нет: прошла охота к перемене мест. Да и надо будет — везде найдут, везде достанут. Или, наоборот, оставят в покое. Если что, это я не про человеческую активность (бери выше!) Но опять мне кажется, что стиль междусобойчика актуален: белые дебатируют со своими, а красные перемигиваются друг с другом и с коричневыми. Но на этот раз я уж не надеюсь, что стороны найдут общий язык. Поздно.

Однако ж, предлагаемое интервью мы с моим старым товарищем и соавтором Альфредом Кохом все-таки сделали. Много чего мы понаписали за время знакомства! Первая книга наша называлась «Ящик водки»: мы ее сочиняли-таки часто под водку, или, бывало, под пиво с воблой. А еще у нас, авторов журнала «Медведь», было заведено обсуждать тексты в богатом новиковском ресторане: он, я,Лера Новодворская. Как сейчас помню, когда выпивали с Борей Немцовым под чебуреки, он ел только мясную начинку, а тесто откидывал в сторону, борясь за здоровый образ жизни и раздельное питание. Иных уж нет, а те далече. Что касается моего соавтора, то он Там, я Тут… Жизнь раскидала.

— Давно не брали мы в руки шашек! Так-то порознь берем, но каждый сочиняет свое. А я вспомнил «Ящик водки». Как бы то ни было, а вошла книжка в историю литературы. Читали не все, но уж слышали. Я вспомнил, как один наш с тобой знакомый олигарх требовал продолжения: типа зря мы остановились на 2001-м (а у нас же и бонус был, мы и 2002 год описали) — надо дальше писать, ведь там столько было интересного, когда Путин стал разворачиваться! Я ему говорю: если ты уверен, что надо дальше писать, так давай мы с тобой во всех подробностях обсудим новую эпоху и напишем книжку! Он молниеносно отказался…

Настало время нам исполнить что-то в четыре руки. Инфоповод тем более есть: ты опять репрессирован (заочно, правда) и снова в эмиграции (на этот раз — во взрослой, ведь прошлые были больше в шутку). Прежде чем приступить к делу о контрабанде, давай мы коротенько минут на 40 расскажем о твоей счастливой эмигрантской жизни в Бундесе, о которой мечтают миллионы людей. Или ты не в эмиграции? Ты ж — немец, живешь на родине, ушел из нашего православия в ихнее лютеранство… Хорошо вам, полукровкам! Жалеешь, что раньше не уехал?

— Нет, не жалею. Я вообще мало, о чем жалею в своей жизни. Жалко, как говорится, у пчелки в жопке. Ты же знаешь: я не собирался эмигрировать. Мне нравилось жить в России. Это моя страна и по языку, и по культуре. Но тут эта «уголовка»… То есть решение было принято за меня и без меня.

А что касается Германии… Ты знаешь… Вот помнишь мою квартиру в Питере? Типа город моей молодости, воспоминания, старые друзья и т.д. То есть я всегда понимал: если меня Москва отвергнет, то всегда есть Питер. Он мой, он меня не предаст, я всегда могу вернуться туда. Поэтому я всегда держал квартиру в Питере.

Вот и с Германией также. Я как немец-полукровка всегда (сколько себя помню) думал так: вот где-то там, далеко (в советское время это была полумифическая страна из сказок братьев Гримм), есть земля моих предков. Где я всегда могу укрыться. Где я — свой. Неважно, что реально меня здесь считают русским. Однако, я — свой русский. Это мой Израиль. Может только евреи понимают меня в этом вопросе….

…перспектива здесь умереть меня не пугает

Германия — как дополнительная опция. Она есть. Она всегда с тобой. Она никуда не денется и в нужное время подставит плечо, а ты сможешь спокойно опереться на эту силу: она тебя защитит. Это очень важно для человека. В любом возрасте.

Поэтому у меня не было никаких раздумий по поводу страны, хотя у меня была возможность и в Штаты уехать. Но нет. Только Германия. Здесь я в своей тарелке. Многое здесь мне непривычно и многое удивляет до сих пор, но это понятная непривычность, которая меня не тяготит.

Во всяком случае перспектива здесь умереть меня не пугает. Она абсолютно органична и даже, в каком-то смысле, закономерна. И то, что мой сын вырастет немцем (уже настоящим), тоже мне кажется правильным и справедливым.

Фото: Эксмо

Фото: Эксмо

— Очень важный попутный вопрос. Щас некоторые проснулись и начинают думать про отъезд: пытаются распродать недвижимость, а цены уж не те. Ты, однако, успел, так? То есть надо смотреть, что делаешь ты и повторять. В этом смысле: какие у тебя сейчас финансовые рекомендации?

— Ну, не то что бы я финансовый гуру… Не преувеличивай! Я продал свою недвижимость не на пике рынка. Но, конечно, по сравнению с нынешними ценами я хорошо отделался. Даже с небольшой прибылью. Но это не повод давать другим какие-то рекомендации. Я едва ноги унес! Какие уж тут рекомендации…

Стратегически в России сейчас нет бизнеса: коммодитиз в заднице, банки валятся, недвижимость лежит, потребительский спрос упал… Остается только дербанить бюджет. Но это бизнес ограниченного круга допущенных до кормушки лиц. Соответственно, сегодня любой разумный человек вам скажет, что нужно откэшиться и валить куда глаза глядят. Но я к вам с советами не лезу. Пусть каждый решает сам.

— Ты перевел бизнес в Германию. Вот расскажи: у них там все, как у нас, или иначе? Тоже получают 200 процентов прибыли? Как ты там зарабатываешь, если не секрет? 

— Нет. Маржа 5% считается достойной. Из-за нее можно покорячиться. Чем ведение бизнеса в Германии отличается от ведения бизнеса в России? Первое, что бросается в глаза: нет государства! Вообще. Никакого государства я не чувствую. В налоговой сидят какие-то ангелы: сейчас я сдаю отчет за 2013 год! И это нормально: куда торопиться? Человеку нужно все подсчитать! Пожнадзор, санэпидстанция, менты — я их не видел ни разу! Ни, факинг, разу ни в одной из своих гостиниц или доходных домов за 10 лет бизнеса. Они, конечно, существуют. Но вообще не показываются: только если позовешь, или случиться какая-нибудь авария.

В Германии чиновник взяток не берет. Я даже ни разу не слышал об этом. В этом есть определенное неудобство. Вот, например, я пытаюсь получить разрешение на новое строительство или реконструкцию. Я знаю, что я его рано или поздно получу: все мои документы в порядке, проект — нормальный, почему нет? И чиновник — тоже. Но он мурыжит меня месяцами! Смотрит, смотрит, тянет… В России бы дал на лапу и давно уже строил. А в Германии нужно ждать. Ускорить невозможно. Никак. Чиновник медленно ползет к результату.

Московский сноб — самое убогое существо на земле

То же самое с судами. Первым делом судья предлагает мировое соглашение. Ты на дыбы: какое мировое? Он у меня деньги украл! Как простить ему 50%? Вы в своем уме? «Ах, нет? — отвечает судья. — Ну, тогда мы будем смотреть материалы дела. Приходите через годик…». Немая сцена…

То есть вот это отсутствие государства — к нему нужно привыкнуть. Оно, с одной стороны, очень удобно, а с другой — непривычно. То есть нужно аккуратно подходить к выбору партнеров, внимательно читать договора, получать правильные гарантии и т.д. Это все очень важно, когда государство не лезет в каждую дырку, а предоставляет тебя самому себе и стихии рынка…

Фото: Alik Kokh/facebook

Фото: Alik Kokh/facebook

— Первая твоя («маленькая») эмиграция была в Нью-Йорк. Ты еще оттуда (кажется, бухой) дал интервью, в котором рассказал, что Россия — сырьевой придаток Запада, что она никому не нужна, без нее обойдутся. Еще у тебя по этому поводу была бурная полемика с Минкиным. Тогда тебя за что форшмачили? За дело писателей? Тогда ты еще не вступил в СП (куда тебе рекомендацию дала сама Римма Казакова, а вторую — сам я), и писатель ты был в кавычках.

Как там протекала жизнь? Помнишь, в «Ящике» мы вспоминали, что к тебе применили амнистию, после того как Лужков, желая помочь, наградил тебя медалью за 850-летие Москвы. А щас некому и вступиться из русских начальников, да?

— Да не был я бухой. Если только слегка с похмелья. Я накануне того интервью был в «Русском Самоваре» у Ромы Каплана, нашего с тобой товарища. Но я тогда был злой как собака, и отсюда вся страсть моего спича… А форшмачили меня тогда за «Связинвест». И Минкин, и все остальные… Что не продал его Гусинскому за меньшие деньги, а продал Соросу — за большие…

А про медаль: да, Юрий Михайлович был самостоятельный мужчина. Мог позволить себе такую вольность. Поэтому он теперь мой сосед. В австрийском Кицбуэле обитает… Мы, правда, с ним еще не виделись. Хотя и живем в сорока минутах езды друг от друга…

— Кстати, у меня создалось впечатление, что без меня, в одинаре, ты пишешь хуже, чем дуэтом. Мы с тобой в паре выступали искрометно, весело, стебались над всем, а щас ты пишешь сурово и угрюмо. Тогда мы и про водку, и про баб говорили, и про литературу, и про искусства, и про путешествия, и про случаи из жизни, а щас у тебя только пафос обличения. Типа в РФ кровавый режим, и пусть всем там будет хуево. Чем хуже — тем лучше. Помню, ты даже Ленина цитировал где-то: честный человек должен желать поражения своей стране. Однако ж, Ленин хуево кончил. Наши с тобой общие знакомые, которые в Москве, считают, что ты уж слишком мрачен и недобр.

— Пошли их на хер, наших общих знакомых. Как хочу, так и пишу. Не вижу причин для щенячьих радостей, вот и пишу мрачно. Если они видят, то пусть и пишут радостно и весело, как Прилепин сШаргуновым. Как говорится в старом анекдоте: сейчас их сдача. Вот когда будет моя сдача (а я глубоко уверен, что будет), вот тогда и я постебусь. Вот тогда и мне будет весело.

Я вообще очень примитивно устроен. Когда мне весело, я смеюсь. Когда горько — грущу. В этом отношении я так и не поймал этот лейтмотив московского снобизма: похохатывать над всем, что случилось… Мне кажется, что московский сноб — самое убогое существо на земле. Он живет в интеллектуальной и культурной дыре, а форсу у него, как у капитана вселенной.

Я всегда это подозревал, а сейчас убедился воочию: Москва дико провинциальна и вторична. Все тренды и фишки туда доходят с отставанием лет на десять минимум. Ничего своего. Ничего оригинального и нового. Ничего даже в действительности русского. При всем нынешнем патриотическом угаре.

Какой-то мир унылых резонеров, усиленно изображающих веселье и отчаянно боящихся заглянуть хоть чуть-чуть в свое будущее, будущее страны…

Фото: Alik Kokh/facebook

Фото: Alik Kokh/facebook

— А почему ты не пишешь про Бундес, про Европу и о том, как там люди живут? Мы б почитали записки нового русского путешественника (или — «нового немца»). Про Россию мы и так много чего знаем… Мне кажется, я про Германию написал больше, чем ты. 

— Быть может, через какое-то время, я и напишу какие-нибудь записки про Германию или про Европу в целом. Но сейчас меня поражает какая-то чрезвычайная нормальность окружающей меня жизни. Вот иногда удивишься чему-нибудь: типа, вон оно как тут устроено! А потом подумаешь: а ведь именно так оно и должно быть устроено! Это же нормально! И как-то писать про это уже нет сил… Про то, что все нормально, не пишется… Это получится не описание того, как нормально все устроено в Германии, а — как ненормально в России. То есть, опять про то, за что ты меня ругаешь…

Впрочем, тут нужно сделать поправку на то, что я живу в Верхней Баварии, в деревне. Меня окружают немецкие крестьяне, работящие, как кони, и упрямые, как ослы. В основном католики. Это оплот европейского консерватизма. Его концентрат. Это и есть цитадель католических ценностей, столь любимых Пиночетом. Отсюда родом, из Траунштайна, предпоследний Папа Римский. Здесь он был епископом. Отсюда уехал в Рим. Именно здесь, в этих краях, в Берхтесгадене, Гитлер свил свое знаменитое «Орлиное гнездо».

Когда ко мне в гости приехал Юра Шевчук, он погулял, посмотрел, как живут люди и сказал: «Это — «Крепость Европа», она падет последней». Поэтому не исключено, что не покидающее меня ощущение чрезвычайной нормальности окружающей жизни, оно непоказательно для Европы в целом.

Хотя, когда я приезжаю в значительно более космополитичный и лютеранский Берлин, то это ощущение нормальности жизни все равно не покидает меня. Черт его знает, все это очень субъективно… Может быть, по сравнению с абсурдом и иррациональностью русской жизни любой европейский канон — хоть католический, хоть протестантский — покажется образцом порядка и здравомыслия?

Источник: http://tutitam.com/lyudi/alfred-koh-segodnya-lyuboy-razumnyy-chelovek-vam-skazhet-chto-nuzhno-valit-kuda-glaza-glyadyat


  • 0

Мы перепутали добро со злом»: интервью со Светланой Алексиевич

Tags : 

Белорусская писательница Светлана Алексиевич, автор книг о Великой Отечественной, Чернобыле, афганской войне, уже несколько лет один из фаворитов Нобелевской премии по букмекерским прогнозам. Юрий Сапрыкин поговорил с Алексиевич о ее последней книге «Время секонд хэнд» и травме 90-х.

У нас сейчас много спорят о 90-х, и ваша книга «Время секонд хэнд»  едва ли не единственное масштабное высказывание об этом времени в большой литературе. При этом по сути это концентрированный крик. Люди кричат о своей беде. И это во многом объясняет то, что сейчас происходит в России: как только беда отступает, люди сразу хотят все вернуть назад, или найти виноватых, или кому-то отомстить. Эта травма, для которой даже диагноз не поставлен, тем более никто не пытался ее лечить. И сейчас она прорывается.

Конечно, это реванш за 90-е, а иногда мне кажется, что это реванш за все, что не получается в России. К 90-м, я думаю, страна не была готова. Как она не была готова к 1917 году, так она не была готова к перестройке. У меня такой жанр — если Золя говорил: «Я — человек-перо», то я — человек-ухо. Так вот, это в 90-е все время было слышно: мы говорим — народ молчит. Сейчас он заговорил — стало страшно. А в 90-е он молчал, потому что не был готов к тому, что мы говорили. Я помню, японцы снимали фильм по моим книгам, и мы поехали в Иркутск, зашли в какой-то музей, а там карта, на которой загораются места, где были лагеря. И эти лагеря везде! Вся земля горит. Мы застали людей, которые рассказывали, как приводили кулаков, с женщинами, с детьми, давали одну лопату, один топор на 20 человек и бросали их в снег. А в это время были президентские выборы, первый раз должны были голосовать за Путина. И когда японский режиссер спросил, за кого вы будете голосовать, все в этом музее сказали: за Путина. Он сначала не понял, говорит, почему, он же из КГБ? Они говорят: это единственный, кто может навести порядок. Он тогда сказал мне: «Я не понимаю, что это за страна».

25 лет назад Россия была страной, открытой к Западу и вообще ко всему миру, стремящейся, как было принято говорить во времена перестройки, «вернуться к нормальной жизни». А теперь те же самые люди считают, что Европа и Америка — какие-то исчадия зла, они только и хотят, что нас расчленить, отобрать наши богатства и разрушить наши традиционные моральные ценности. Можно понять, почему люди, пережившие 90-е, захотели порядка и твердой руки. Но как в процессе мы отделили себя от остального мира и решили, что кругом враги, — вот это совершенно непостижимо.

Мне кажется, здесь еще более глубокая культурная проблема. Простые вещи, они легче всего усваиваются. Самые примитивные вещи. Есть такая книга — «Совесть нацистов» — там рассказывается, как постепенно, в течение 10 лет, в Германию вползал фашизм. Ведь немцы не были антисемитской нацией. Сначала, когда им говорили — не ходите к таким-то дантистам, к таким-то портным, — они шли именно к ним. А через 10 лет вокруг уже лагеря смерти. Как это произошло? Надо было нажимать на самые простые, самые примитивные кнопки. Опыт тех книг, которые я написала, опыт  моих разговоров с людьми показывает, что слой культуры — очень тонкий, он очень быстро слетает. И если бы это встречалось только на войне, в лагере. Для этого не обязательна экстремальная ситуация, даже в мирной жизни, раз — и происходит некое расчеловечивание.

Мне кажется, что страх перед 90-ми связан не только с тем, что было бедно и холодно, но и с тем, что людям пришлось внезапно опуститься на несколько ступенек по этической лестнице. Они были вынуждены делать вещи, про которые они еще недавно думали, что это в их жизни невозможно. Ты живешь, работаешь в научном институте, знаешь при этом, что есть где-то такие спекулянты, но это статья, их за это  в тюрьму сажают. Проходит два года, и ты сам уже торгуешь на рынке сапогами, задирая цену втридорога. Это серьезная ломка.

Многие люди действительно опускались ниже по социальной лестнице. И подняться наверх уже мало кому удавалось. Проигравших в стране больше, чем выигравших. Отсюда ощущение накопившейся агрессивности. Но главное — каким-то образом нам удалось перепутать добро со злом. На мой взгляд, это коренная проблема — добро и зло. У меня в книге «Время секонд хэнд» есть такая история: один из героев еще мальчишкой был влюблен во взрослую женщину, тетю Олю. Потом, когда он уже учился в институте, началась перестройка, и мама рассказала, что тетя Оля донесла на родного брата и он сгинул в лагерях. К тому времени тетя Оля заболела раком, уже умирала, он приехал к ней и спросил: «Каким ты помнишь 37 год?» И она говорит: «О, это было прекрасное время! Лучшее время моей жизни. Я была счастлива, меня любили». Он говорит: «А как же брат?» А она отвечает: «Ну попробуй в то время найти честного человека». Его поразило, что столько всего про то время уже было рассказано, столько книг напечатано — а у нее ни тени сомнения в своей правоте не было. Нам казалось, что напечатан Солженицын, и жизнь уже не будет прежней. Но как только это случилось, все бросились мимо этого — бросились покупать. Жизнь захлестнула. Может, и хорошо, что вместо автомата Калашникова выбрали новую стиральную машину, что туда ушла энергия. Но она ушла. Тогда еще можно было говорить, что зло — это Берия, Сталин, оно было персонифицировано. Но зло — это такая вещь, которая рассредоточена в жизни. Его припрятывает сама инерция жизни. Надо учить детей, надо самому выучиться, если вы молодой человек — вы влюблены, а в это время кого-то там на Болотной площади посадили, на реальные страшные сроки, но ничего не происходит, все живут своей жизнью. И эта инерция жизни, она способна прикрыть все что угодно.

Вот мы сидим, прекрасное кафе, люди разговаривают — так же, как у нас (в Белоруссии. — Прим. ред.) люди в кафе сидели и издевались над одним из бывших кандидатов в президенты — и все знали, что в тюрьме с ним страшные вещи делали. Я спрашивала людей на улице, в такси, все говорили: ну он сам этого хотел — и вот нарвался. Существует некая спайка власти и всего самого темного в человеке, и она очень способствует соглашательству. И каждый человек найдет себе оправдание. Сегодня я делаю новые книги, о любви, о старости и об исчезновении, об уходе из жизни. И знаете, люди меньше всего говорят о политике. Был один очень интересный рассказ. Человек был в концлагере, уже к ним подходил фронт, и когда их бомбили, то мужчины и женщины могли каким-то образом встретиться. И он говорил, что самое сексуальное, что он помнит из этого времени, — это сигнал воздушной тревоги, когда можно было бежать к условленному месту. Понимаете, как все твое покрывает все общее! Потом я еще раз нечто подобное услышала. Женщина рассказывала о лагере, что ее там спасла любовь. Я говорю — как? Где? Так вот, и там где-то можно было на секунду сойтись. Когда я начинаю говорить с человеком, я стараюсь освободить его от той банальности, в которой мы живем, как бы напрячь человека, чтобы он иначе заговорил. И когда человек начинает говорить свое, оно меньше всего связано с общим. Особенно в поколениях, которые отдаляются от первых революционных, совершенно завороженных этой идеологией поколений.

Частное, человеческое — оно всегда побеждает?

Всегда. И всегда человека спасает, во всех ситуациях. Вот цинизм, что это? Форма защиты. Если говорить даже не о простых людях, а о нынешних профессионалах: они читали одни с нами книжки, поменяйся ситуация, они наденут на себя другую форму мгновенно. У них все есть внутри, для того чтобы надеть другую форму. Поменяется ситуация, какой-нибудь Вацлав Гавел придет, и представьте тогда разговор с таким человеком — почему он делал то, что он делал? Он найдет систему доказательств. Я говорила с одним редактором лукашенковской газеты. И когда он захотел как-то получше выглядеть передо мной, вдруг оказалось, что дела могли быть еще хуже, но он уговорил Лукашенко. А такого-то человека выгнали, но он ему тайком помогал, приплачивал.

Эти самооправдания, они со сталинских времен не изменились. Если не я, то будет еще хуже.

Это все в природе человека. Я просто о том говорю, что зло — это вещь более хищная, более удобная, простая. Более отработанная, чем добро. Это уже отшлифованный человеческий механизм — чего о добре не скажешь. Как только начинаешь о добре говорить — все называют какие-то имена, про которые каждому ясно, что ты не такой и таким никогда не станешь. «Я не мать Мария». Человек уже алиби себе приготовил. И все вопросы сегодняшние — они приводят к тому, что надо читать Достоевского. Потому что счастье Толстого — оно какое-то воздушное, умственное. А зло — оно постоянно вокруг нас. Тем более мы среди палачей и жертв росли. Мы в этой среде постоянно.

Есть еще один класс, который мы упускаем из виду, когда говорим про последние десятилетия, — помимо тех, кто сидел, и тех, кто охранял, есть еще те, кто сидел по уголовным статьям. И этот класс в 90-е оказался самым подготовленным и самым энергичным, и во многом его этика распространилась на политику.

Но вы заметили, их было не так много? Я думаю, мы недооцениваем степень криминальности сознания еще в советское время. Главные, кто ограбил народ, — это комсомольская и партийная верхушка. Не откровенные бандиты, они более грубо работали, а именно вот эти — они оказались психологически готовы. Я знаю несколько историй, когда деньги были у главного местного коммуниста, он был генератором идей, а вокруг уже работала шпана. У меня в книге «Цинковые мальчики» один бандит, тоже из бывших афганцев, сказал такую вещь: то, что он сейчас делает, убийства и все остальное, его этому научили командиры в Афганистане, которые посылали шмонать своих убитых, пока еще не подошли санитары, и потом этому его научили люди, у которых были деньги и которые не были бандитами в чистом виде. Как вам сказать… Мы всегда кричали, что у нас образованная страна, оказалось — нет. Когда я читаю, что у нас о беженцах пишут, — это дикари просто. Сейчас приехал шведский режиссер, который делает про меня фильм. Он говорит: «Я приехал из Вашингтона, заканчивал там фильм, очень устал и сразу, как только вернулся, неделю развозил на своей машине беженцев. Вот этого мальчика я отвез к своей маме, потому что мальчик 10 дней не ел. Знаешь, что с ним было, когда я его завел в «Макдоналдс»? Мне казалось, что он будет есть и есть и никогда не остановится». А я перед этим приехала из итальянского городка Мантуя, это небольшой городок, мне там сказали: Светлана, пойдете ли вы на марш? Вы не знаете, что это? В один вечер люди во всех городах Италии вышли на улицу и сняли сандалии, туфли, по улицам шли сотни, даже тысячи босых людей — в знак солидарности с беженцами. Они нашли такую метафору. И простые люди, и писатели, которых я знала, все там были. Когда я здесь об этом рассказываю, никто даже понять не может, что это. А там выходили все.

В книге «Время секонд хэнд» как раз больше всего поражают истории беженцев, людей, которые вынуждены были бежать в Россию из бывших союзных республик, — поражают, потому что в 90-е эта тема вообще отсутствовала в общественном сознании. То есть людей все позднесоветские годы учили, что чужой беды не бывает, а тут оказалось, что бывает, и даже прекрасно, что она чужая, и к нам она не должна иметь никакого отношения. Чего вы сюда приехали, никто вас не звал. И это не какие-то сирийцы — это люди той же культуры, того же языка. И по масштабу это была не меньшая катастрофа, чем то, что сейчас в Европе происходит, но это полностью вычеркнуто из сознания людей. И сейчас те же самые люди смеются над Европой — чего вы принимаете этих беженцев, они вам джихад и халифат устроят, вот дураки.

Наверное, это то, что осталось после советской власти, то, о чем говорил Шаламов, — что лагерь развращает и палача, и жертву. Это развращенное сознание, даже университетский диплом от этого не защищает. И это мы сейчас видим в полной мере. Легкость, с которой люди поддаются на самые примитивные уловки. Когда Путин выходит под камеры с голым торсом, можно подшучивать над этим. Но когда он начинает говорить, это же язык зэка! И у нас, когда Лукашенко начинает говорить, это язык председателя колхоза. Это не значит, что в Европе все такие хорошие, но для меня было открытием, что там есть четкие правила, которые нельзя преступить. Я читала, как известная московская журналистка, не буду называть ее фамилию, писала: «Мужчина с деньгами — это особый мужчина, это особый запах, особое все». Я представила, что бы было, если бы она подобное в европейском издании опубликовала. Ее бы завтра не было на работе, никто бы руки ей не подал.

Тут еще есть момент, что с распадом Союза, когда коммунистическая идея была признана исторической ошибкой, одновременно рассыпалось много вещей, которые страну скрепляли:  представления о законах, о какой-то нормативной школьной этике; дескать, все эти сказки, что такое хорошо и что такое плохо, — это тоже людям коммунисты голову дурили.

Да, и сейчас они пытаются это все через церковь восстановить. Но это такая архаика, просто удивляешься, как это вообще возможно. Я все время мучилась — почему страдания у нас не конвертируются в свободу? У нас же принято возвеличивать, начиная с Достоевского в том числе, эту магию страдания. Как там Всеволод Чаплин сказал: слава богу, кончились сытые годы, надо человеку пострадать. Но это уже вырождение идеи Достоевского. Я начинаю думать, что страдания, напротив, цементируют человеческую душу, она больше не может развиваться. Все-таки для развития человеку нужны счастливые, нормальные условия жизни. Вот этот спор Солженицына и Шаламова — я все-таки на стороне Шаламова.

В том, что лагерь не меняет человека, а просто убивает?

Развращает человека. И палача, и жертву. Я это взяла эпиграфом к книге. Вот, например, я пишу книгу — «У войны не женское лицо». Совершенно потрясающая, смелая женщина, три ордена Славы, это приравнивается к Герою Советского Союза. Я прихожу к ней, и первое, что она спрашивает: «А вы были в нашем клубе, брали разрешение  у генерала?» А зачем мне разрешение генерала, чтобы поговорить с вами? Ну и где эти три ордена Славы? Значит, их давали за что-то другое? Вот что случилось после войны — в стойло так в стойло. Так случилось и при Путине. Посадил одного — пошли в стойло, да? Убили Политковскую, убили Эстемирову. Где миллионы на улицах, которые вышли бы в любой стране? Это все об одном и том же — что мы перепутали добро со злом.

Если вспомнить героев вашей первой книги и героев последней, вы чувствуете, что люди за это время изменились, начали по-другому говорить, изменилась карта их чувств?

Да. У людей сейчас меньше идеализма. Даже у старых людей — они чувствуют себя обманутыми, им ничего от этого пирога не досталось, Им нечего своим внукам дать, кроме медалей, которые в коробочке лежат. А для внука это уже почти ничего не значит. Сейчас люди о себе говорят более откровенно, говорят обо всем, как оно есть. То есть раньше биологически человек как бы не существовал, если взять нашу классику и советскую литературу: там нет человека со всей его требухой. Как Фурманов говорил — я хотел дать Чапаева со всей требухой. Но никакой требухи там не было, все равно все романтизированное. Почему люди читают западную литературу? Потому что там есть разговор о теле, о тайне тела, о том, что любовь — это и красивое, и звериное. Ничего этого нет в нашей литературе! А сейчас люди говорят уже обо всем. Человек стал более откровенен, но не свободен. Свободных людей я не встречала. Все так или иначе завязаны еще на советское время, в той или иной степени все равно приколочены к тому опыту. Но уже появилась откровенность, способность к какой-то широте, лексикон поменялся. Как раз в новой своей книге о любви я ищу эту новую канву чувств, новую канву слов.

Расскажите про своих литературных предшественников, Василя Быкова и Алеся Адамовича, они чему-то вас научили?

Научили своим присутствием, да. Быков скорее своей стойкостью человеческой. А Адамович — вот как нужно человеку голос поставить, так он мне поставил машину мышления. Это был человек европейского размаха. Я даже в России не встречала людей с такой европейской широтой взгляда.  И это в советские времена, когда с этим было сложно. Хотя он любил Толстого, не Достоевского. Казалось бы. Мы с ним даже спорили, вот «Севастопольские рассказы» — там столько мужских суеверий, то, чего я не принимаю. Но это был его любимый писатель, он находил там главные для себя вещи. Отношение к моим книгам здесь, в России, связано с отношением даже не к Белоруссии, а вообще к этому документальному жанру. Его как бы не существует. Русская литература, вообще русская культура неохотно впускает мир в себя. Может, инстинкт самосохранения срабатывает. В Европе понятно, что мир сегодня требует не то чтобы другой литературы, но в искусстве нужно что-то делать, искать, чтобы прослышать, прослушать весь мир. Театр это ищет, музыка ищет. Притом что очень быстро идет время, очень быстро меняются события, практически нет времени, чтобы культура продумала какие-то важные вещи. И поэтому мой жанр стоит на том, что у каждого человека есть свои догадки, которые он смог сформулировать раньше других. И если это все собрать вместе, получается роман голосов, роман времени. Один человек это сделать не в состоянии, и в культуре в целом нет для этого времени, в конце концов, есть какая-то ограниченность форм. Сейчас я закончила цикл, на который ушло тридцать лет жизни, новые книги — о любви, о смерти, — они требуют другого словаря. Другой внутренней настройки. В экстремальной ситуации мир огрубляется. А в метафизической, экзистенциальной ситуации открывается мир чувств, который более нормален. Человек начинает говорить о такой вещи, как счастье. Сугубо интимная вещь. И здесь, конечно, абсолютное отсутствие опыта у людей. Но абсолютное желание быть счастливыми.

Источник: http://vozduh.afisha.ru/books/my-pereputali-dobro-so-zlom-intervyu-so-svetlanoy-aleksievich/


  • 0

Андрей Васильев: У России нет других национальных идей, кроме «кругом враги» и «Россия для русских»

Tags : 

Ксения Соколова и бывший главный редактор газеты «Коммерсантъ» Андрей Васильев встретились в Женеве и обсудили сияющее прошлое и зияющее будущее российской журналистики

Фото: instagram.com/sokolova_xenia
Фото: instagram.com/sokolova_xenia

Должна признаться, что ради тебя я нарушила базовый профессиональный принцип: не делать материалы за свои деньги.

Ты хочешь сказать, что прилетела ко мне за свое бабло?!

Да, бюджета в редакции на тебя, к сожалению, не нашлось.

Куда же он делся?

Я его потратила…

Как обычно, на мужиков и шмотки?

Отчасти… На президента Украинской Республики Петра Алексеевича Порошенко.

Не знал, что у тебя такие экзотические пристрастия.

Увы, все совсем не романтично. Петр Алексеевич назначил мне интервью и отменил его, когда я уже сидела в зале приемов администрации президента в обществе его личного фотографа, охраны и пресс-секретаря.

Ничего себе! И чем мотивировал?

Сложной политической ситуацией.

А я тебе скажу, почему он так поступил. Потому что хохол! Я работал в Киеве, я их знаю!

Возможно, тебе, как эмигранту, неизвестно, но сейчас это слово считается тяжким оскорблением по национальному признаку. Я, скорее, назвала бы столь необычную манеру поведения колхозной…

Это слишком вежливо!

Я вообще за вежливость. Хотя мне искренне жаль, что не удалось сделать интервью с президентом Украины в российском СМИ, которые принято обвинять в тотальной ангажированности и антиукраинской пропаганде.

А что, скажешь, это не так?!

«Не для всех так», как записал В. И. Ленин на полях томика Ницше. Лично меня никто не ангажировал. Я честно договорилась об интервью через Мишу Саакашвили, приехала в Киев, Путин с Володиным не пытались мне это запретить — президент Порошенко сам дал мне отлуп самым корявым способом из всех возможных, нарушив собственное обещание. Так что могу ответственно заявить: лично в моем случае антиукраинская пропаганда — дело рук самих украинцев.

Короче, ты обиделась.

Скорее удивилась. А главное, впустую потратила редакционный бюджет, так что с тобой гуляю на свои.

Ну и дура!

Все ок, это fair play, тем более что я теперь редко делаю интервью…

Почему?

Потому что мне особо некого интервьюировать в России. Крупные фигуры из власти не хотят разговаривать в принципе, и я их понимаю. А те, кто в обойме, но пожиже, вынуждены так или иначе врать. Вообще обстановка такая, что врут почти все — за редким исключением. Мне просто бывает неловко на это смотреть. Я и к тебе прилетела, потому что знаю: ты скажешь правду.

Почему ты так решила?

Я прочла твое интервью г-же Худенко, корреспонденту портала Delfy. Мне показалось, что ты на все забил и конкретно отморозился. «Как бывший нацист или Артюр Рембо. Все позади и все позволено» (с). К тому же ты сильно пьешь. Все это в совокупности значит, что для вранья у тебя нет объективных причин.

Ни хрена я не отморозился! Я вообще не понимаю, почему интервью «Дельфам» вызвало в России такой резонанс. Ничего нового я там не сказал.

Возможно, ты попал в болевую точку. Твои высказывания и их тон наглядно подтверждают конец эпохи постсоветской журналистики, возникшей в 90-е годы на волне прихода политических свобод. О том, как возникла эта журналистика и что с ней в итоге стало, я и хотела поговорить с тобой, как с одним из ее непосредственных создателей.

А по-моему, все возбудились, потому что я сказал, что получаю израильское гражданство. Отсюда этот взрыв: «Ах ты жидовская морда!»

Не думаю, что дело в «морде». Возможно, твоя эмиграция и презрительные слова о России вызывают у твоих бывших коллег и подчиненных мысли о том, что «Вася свалил и журналистику слил».

Опять неправильно! Я не «сливал» и не хотел говорить ничего презрительного! Но я честно сказал, что у меня нет интереса к этой стране и ее народу. Я всегда это говорил, клянусь тебе!

И когда работал в «Коммерсанте»?

Когда я работал в «Коммерсанте», я немного по-другому говорил, потому что такова была моя должностная обязанность.

То есть ты лицемерил?

Нет! Я уже сейчас, задним числом понял, что у меня действительно был сильнейший интерес к этой стране в 90-е годы, да и в начале нулевых. Я те времена не идеализирую, я вовсе не фанат Горбачева или Ельцина. Считаю, что говна была полная чаша, но тогда многое делалось, и в том числе лично мной. Поэтому я могу сказать, что 90-е — это мое время. Какие бы они ни были! Когда расстреливали Белый дом в 1993-м, я не аплодировал. Я тогда Ельцина называл «эта рулька». Я никого и ничего не идеализировал. Но в 90-е нам дали возможность реально работать, кардинально менять значимые вещи, свободно дышать. Нам сказали: Just do it! Нам не помогали, мешали, нам, конечно, подставляли подножки. Но была атмосфера just do it! И мы делали — и делали круто. Я приведу пример. Березовский купил «Коммерсантъ», со всеми бонусами и обременениями, за 32 миллиона долларов. С того момента «Коммерсантъ» у него не взял ни копейки, а спустя семь лет Боря и Бадри (Патаркацишвили. — Прим. ред.) продали ИД за 250 миллионов долларов! Нормальная прибыль за семь лет?! И сделали ее, кстати сказать, под моим чутким руководством!

 

Фото: Дмитрий Лекай/Коммерсантъ
Фото: Дмитрий Лекай/Коммерсантъ

Ты работал в «Коммерсанте» с момента его основания?

Да, я из первого состава. Я делал первый номер газеты, который вышел 8 января 1990 года. Меня позвал мой товарищ Володя Яковлев, который, собственно, придумал «Коммерсантъ» и где-то украл бабла, чтобы его делать.

Ты дружил с Яковлевым?

Да. Мы вместе работали в газете «Собеседник». Я — старшим корреспондентом отдела коммунистического воспитания. А Яковлев работал на полставки в отделе морали и права. Он всегда любил придумывать. Однажды, например, придумал сделать молодежный выпуск «Собеседника», тогда это было модно — гласность, перестройка, молодежь, вся фигня. Яковлев мне сказал: «Давай выпустим молодежный номер журнала «Собеседник»». Я ответил: «Это бред! Масло масляное. «Собеседник» – это и так молодежная жвачка». — «Нет, давай выпускать!» И он меня развел, я с ним вместе выпускал эту хрень. И она оказалась настолько популярна, что про нас была целая программа «Взгляд»! Представляешь? Про шнягу, которую мы сделали. Но потом я сказал Яковлеву: «Володь, мы выпустили охренительную вещь, но больше я с тобой работать не буду никогда в жизни! Потому что ты диктатор, волчий хрен, колбаса и уксус!»

Ты ушел из «Собседника»?

Я ушел, потому что разосрался со всем начальством. Начальством «Собеседника» в тот момент были собкоры «Комсомольской правды». А что такое собкор? Это дрочила, который сидит где-нибудь в Сургуте… Вот, кстати, их нынешний главред Сунгоркин. Он именно из Сургута приехал в Москву. У этих ребят был миллион комплексов! И они все были мои начальники. И я поэтому ушел работать в журнал «Профтехобразование». Там было офигенно! Во-первых, нам платили дикое количество бабла, потому что это было издательство «Высшая школа». Во-вторых, я работал научным редактором, хотя не имел высшего образования. Работал примерно две недели в месяц. За две недели я писал полжурнала и получал гонорары. Я жил отлично! Тем не менее Володя Яковлев убеждал меня оттуда валить. Он говорил: «Я знаю одну вещь. Но сказать пока не могу».

Что это было?

Это вернулся из ссылки его папа, легендарный Егор Яковлев. Егор работал в Братиславе, возглавлял журнал под названием «Проблемы мира и социализма». А в 60-е, во время оттепели, он был главным редактором журнала «Журналист», и у него, например, художником работал Эрнст Неизвестный. В общем, в 1986-м Егор Яковлев триумфально вернулся из Братиславы, потому что его вызвал Александр Яковлев, член либерального крыла горбачевского правительства. Егор приехал в Москву и сразу возглавил «Московские новости». Он по субботам ходил в джинсовой куртке на работу. Это был стайл!

Он пригласил тебя работать в «МН»?

Да. Я пришел и офигел. Мне все понравилось! «Московские новости», рупор перестройки, вся фигня. Это было по мне.

Ты осознавал, что наступает совершенно невиданная в России, в частности для журналистики, крутая эпоха, сумасшедший драйв?

Хороший вопрос! Ответ — нет. Конечно, я ничего такого не осознавал. Я был, как выяснилось позже, просто очень добросовестный журналист. Я был адекватен эпохе. Я не размышлял, просто делал то, что можно. Делал, наверное, очень неплохо. Журналист, вообще, профессия вторичная. Тебе воздуху пустили — ты дышишь. Другое дело, как выяснилось, что всю перестройку сделали журналисты.

Почему?

Здрас-сьте! Это абсолютно общее место, никакая не новость.

А конкретнее?

Именно журналисты допустили, что можно сказать: «Сталин не очень хороший человек». И все, тут же развалилась вся система! Из-за того, что даже не журналистам, а одному Егору Яковлеву Александр Николаевич Яковлев разрешил написать пару заметок про то, что Сталин был не очень хороший человек. И все!

То есть это буквально «слово стало плотью»?

Именно! И все посыпалось! Я помню такой случай. Я тогда только пришел в «Московские новости». Однажды Егор Яковлев сказал: «Ельцин (а Ельцин был начальником Московского горкома партии) провел бюро горкома, у меня есть стенограмма заседания. Я хочу ее поставить в печать. Что думаешь?» Великий Яковлев со мной советовался, со щенком! Я сказал: «Егор Владимирович, вас за это расстреляют!» Причем я говорил совершенно искренне. В тот момент мне было 30 лет, то есть я был взрослый, не мальчик. И я искренне спросил: «Зачем вы это делаете, Егор Владимирович?! Вы сейчас напечатаете эту стенограмму, и вас расстреляют». А он говорит: «Почему? Никто же не запрещал это печатать». А дело в том, что даже не Сталин, а Ленин придумал, что все протоколы райкомов, горкомов и т. д. должны быть секретными. Я знал это, я в армии служил «секретчиком». Я даже был и. о. начальника секретного делопроизводства штаба Таманской гвардейской дивизии. И я спрашивал: «Егор Владимирович, зачем? Вас посадят и все. А мы вас любим…» Он ответил: «Слушай, мне же никто не запрещал. Мне дали протокол, а я — главный редактор газеты». То есть он на этом бюро горкома был как коммунист, и ему дали распечатку, потому что были уверены, что ему в голову не придет это печатать. Потому что таких вещей никто не делал. Я перекрестился, хотя неверующий, и говорю: «Егор Владимирович, вы правда это сделаете?» И вдруг он это сделал! Это был такой сенсейшен! В среду выходила газета «Московские новости». На Пушкинской площади, около редакции, стоял стенд, где все выпуски висели. За день выпуск со стенограммой посмотрело 26 тысяч человек! Я помню, потому что писал про это репортаж.

Это очень много — учитывая, что все происходит в 1986-м.

Не то слово! Может быть, тогда я понял, что такое свобода слова. Когда Егор сказал: «Это не запрещено, значит я напечатаю!» Ты не нарушаешь закон, значит, ты free. Это я тоже задним числом догадался. Даже нет, не задним числом, а с тобой разговариваю — и вот понял. А тогда, в 1989 году я ушел из газеты «Московские новости», которая была дико популярна, где неплохо платили, ушел в никуда, в подземный переход.

Почему?

Потому что понял, что Егор Яковлев — это честный большевик. А я к тому времени уже осознал, что не бывает ничего хуже честного большевика.

Что такое «честный большевик»?

Допустим, он говорит: «Ты понимаешь, если мы это опубликуем, кому это будет на руку?..» Я говорю: «Егор Владимирович, мы — журналисты, мы делаем, как блюем. При чем тут — кому на руку? Сегодня это мой друг, завтра враг… Но мы-то зарплату получаем каждый день, и что такое — кому на руку?» А он так не мог.

Что было дальше?

Дальше мы подходим непосредственно к Владимиру Яковлеву и газете «Коммерсантъ», которую он придумал. У каждого человека, даже у самого тупого, есть такой момент, когда он становится гением.

Ты считаешь, у каждого?

Я тебе не Фрейд, черт знает. У каждого или не у каждого, но у многих. Допустим, таких 94 процента. Дело в том, что из этих 94 процентов почти все 94 про***вают этот момент. А Яковлев не про***л! И когда я работал под его началом, когда он был главным редактором «Коммерсанта», тогда он был гений. Он сам себя поставил, и он был реальный гений. Знаешь какая была самая страшная фраза, которую я говорил журналистам? У нас тогда еще не было сети, мы на дискету писали и с компьютера на компьютер переносили. В «Коммерсанте» уже была запрещена бумага, кроме туалетной! Притом что все хотели по привычке писать рукой, на пишущей машинке, — но нет, бумага была запрещена. Допустим, мне мой журналист приносит заметку, и я должен ее прочесть, отредактировать и перенести на другой компьютер. И самое страшное, что автор мог от меня услышать, было: «Ты считаешь, я вот это покажу Яковлеву?!» Человек немедленно обсирался по двум штанинам и шел переделывать. Это самая страшная была фраза! Я ее изобрел.

То есть ты демонизировал босса?

Может, я и демонизировал, но я действительно мог отнести ему только отличную заметку! Даже если не я ее написал. Но я же завотделом, и я должен принести такое, от чего Яковлев просто охренел бы, такое, чего он в жизни не читал!

Я уже тогда врубился: Яковлев сделал новую журналистику. С его подачи я придумал формулировку и постоянно повторял ее своим журналистам: «Меня не интересует, что ты думаешь, я плачу тебе за то, что ты ЗНАЕШЬ». Я сам это понял благодаря Яковлеву. И я говорю тебе, те три года он был гений. Больше никогда не был, а тогда был.

Ты имеешь в виду первые годы существования газеты «Коммерсантъ»?

Да. Ты помнишь, как вообще Яковлев ее сделал? Бизнеса не было. Слово «коммерсант» было ругательным в 1990 году. Допустим, журналист звонит куда-то и говорит: «Я — коммерсант». Лучше было сразу сказать: «Я — пидорас»! Бизнеса не было, ничего не было, было воровство и совок. А Яковлев сказал: «Я сделаю газету про бизнес — и бизнес появится». И он появился! А теперь его снова не стало. А вместе с ним и журналистики…

Давай вернемся к тому, с чего мы начали разговор. В какой именно момент ты понял, что больше не хочешь работать в России?

Я понял это, скажем так, на год раньше, чем это поняли в Кремле. В конце 2009 года я пошел к одному влиятельному кремлевскому человеку и сказал: «Слушай, давай заканчивать эту клоунаду!» Мне надоело прикидываться, что я с понтом главный редактор газеты «Коммерсантъ»!

Что значит «прикидываться»?

Это значит, что я приходил утром с похмелья в свой кабинет, у меня на столе лежало два килограмма газет, я должен был их все просмотреть, чтобы в***ть подчиненных: почему у других эта новость была, а у нас не было, что не так и т. д. Я честно читал с утра эти два килограмма газет. И я скажу тебе, это было очень стремное ощущение! Как будто все 694 газеты про одну страну, а «Коммерсантъ» — про другую. Не то что мы написали лучше, а просто — про другую страну! Это очень стремно — оказаться в одиночестве. Я же не герой. А в 2008 году я понял, что, ***, мы — одни!

А почему ты вообще оказался в такой ситуации?

Я об этом не думал.

Насколько я понимаю, у тебя всегда была довольно четкая ориентация на деньги, карьеру, жизненный успех и т. д. Ты боялся, оставшись один, стать маргиналом?

Не совсем так. Я очень люблю деньги, поэтому, наверное, я их толком и не зарабатываю, хотя для журналиста я заработал много. Но у меня есть, как бы сказать, установка… Надо правильно все делать! И здесь мы возвращаемся к моменту, когда Егор Яковлев мне сказал: «У меня есть протокол, у меня нет запрета, значит, я могу его публиковать». Я всегда придерживался этого правила, делал работу честно и все. По-другому я не хочу и не умею. Именно поэтому в 2009-м я сам пришел к человеку в Кремль и сказал: «Давай заканчивать клоунаду».

И что тебе ответили?

Мой собеседник спросил: «Что тебе не нравится? У тебя одного свобода слова, ни у кого больше нет». Тогда я спросил: «Ты что, не понимаешь, к чему вы идете?» Он ответил: «Нет, не понимаю». После этого мой дембельский аккорд продолжался год. Ушел я 1 января 2011 года. Ушел, потому что понял то, что в Кремле еще не поняли — утечка газа уже началась и все посыплется.

Тебя не пытались удержать?

Мне дали нормально уйти, за что я их уважаю. Они сами заложники ситуации, которую создали. Они тогда думали, что ничего страшного, всегда можно еще опуститься на одну ступеньку… Козлы!

Правильно ли будет сформулировать, что в 2011 году ты понял, что для тебя в России нет больше возможности делать журналистику так, как ты считаешь честным и правильным?

Не совсем так. Когда я должен был зарабатывать бабло — на дочку, сына, жену, маму и т. д., я понимал, что зарабатывать могу только с помощью русского языка. Условно говоря, с помощью журналистики, ничего другого я делать не умею. И я не рассуждал, нравится мне русский народ и страна или не нравится, потому что я на ней делал бабло. То есть это было мое информационное поле — народ, страна. Я зарабатывал. Но я всегда любил зарабатывать честно, у меня был такой фан. Я не воровал. К счастью, у меня долго была возможность зарабатывать честно и много. Я благодарю за это судьбу. Но как только я понял, что не буду больше зарабатывать, потому что честно не получится, то есть зарабатывать-то в медийном бизнесе можно, но честно нет, когда я это понял, я сказал: все, закрываю лавку! Именно в этот момент я начал рассуждать — про Россию, русский народ — и понял, что мне это неинтересно. Интересно мне было, потому что я на этом информационном поле зарабатывал бабло!

Ты сформулировал очевидную мысль, с которой, однако, трудно смириться: в России в сложившейся ситуации невозможно зарабатывать журналистикой, во-первых, много, во-вторых, честно. Ты видишь выход из ситуации?

Я вижу выход вон. Нельзя разводить незабудки в Антарктиде! Просто потому, что они там не растут.

И что делать?

Не знаю. Я-то пенсионер, я и не развожу. А ты, например, пытаешься разводить. В результате ты берешь интервью, и тебе стыдно за человека, который у тебя отвечает на вопросы.

Так бывает. Поэтому, как я уже сказала, интервью я редко беру… Раз мы сегодня вспоминаем прошлое, хочу тебя спросить кое-что про Березовского, с которым ты долго работал. Сейчас принято о нем говорить, что он только делал вид, что серый кардинал и принимает важные государственные решения, а на самом деле ничего особенно не решал. Ты с этим согласен?

Категорически нет! Он принимал решения. И я считаю, ему мы в полной мере обязаны тем, что происходит.

Тебе лично было легко с ним работать?

Ну как легко? Например, Боря мне говорил: «Ты плохо борешься с кровавым режимом». Я ему отвечал: «Боря, ты не можешь сказать, что я сосу у кровавого режима». Он говорил: «Нет, но борешься плохо!» На что я отвечал: «Давай договоримся — у нас издательский дом про то, чтобы бороться с режимом или чтобы заниматься бизнесом? С режимом борется твоя «Независимая газета», куда вообще ни в одну дырку вставить нечего». А чтоб ты знала, в «Независимой» сидел Виталий Товиевич Третьяков, который на непримиримую борьбу с режимом получал в мешке примерно 250–300 тысяч долларов в месяц, в зависимости от сезона. Я говорил Березовскому: «Давай так! Ты владелец, прими решение — мы боремся с кровавым режимом или занимаемся бизнесом? Ты принимаешь решение, что мы боремся с режимом, но тогда заносить в мешке сюда тебе придется не 250–300 тысяч в месяц, а полтора миллиона! Потому что у нас уйдут все рекламодатели! Полтора ляма в месяц тебе надо будет приносить в ящике из-под ксерокса. О’кей?» Он говорил: «Не, Вась! Давай заниматься лучше бизнесом». Я говорил: «Тогда от***сь от меня! Я лучше знаю, как заниматься этим бизнесом. Я же тебя не учу воровать нефть».

Ты со своим боссом дружил?

Одно время да, дружил. Бывал у него в гостях. Во Франции, например, в его поместье Шато Гаруп, которое сейчас под судом. Помню, когда я первый раз приехал, решил искупаться в море. К пляжу вела настоящая версальская лестница, прямо на каменистый берег. Там моцион, гуляли господа и дамы с собачками и зонтиками. Охранники Березовского выдавали ключ с надписью La mare. То есть я получал «ключи от моря»…

Почти «от счастья»…

Почти. Я пару раз брал в Шато Гаруп с собой дочку. После этого она долго ныла: «Папа, ну помирись с Березовским!» Я говорил: «Варя, я не могу с ним помириться. Он кинул меня…»

В смысле — кинул?

Он недоплатил мне после продажи «Коммерсанта» 2 миллиона 800 тысяч долларов — это все знают. Это было очень обидно. Обидно даже не из-за количества денег, хотя для меня это деньги большие. К тому же Боря точно знал, что я не ворую. Как я уже сказал раньше, он купил «Коммерсант» за 32 миллиона, а продал за 250. Для медийного бизнеса это очень неплохая маржа за семь лет.

Как именно он тебя обманул?

Технически у нас был договор на словах, на зубах, что называется. Потом мне мои английские друзья сделали договор. Такой, где простой подписи достаточно. Боря изучал этот договор месяца три, потом сказал: «Все отлично». Я говорю: «Впиши тогда туда процент своей рукой». Он говорит: «Вась, ну ты что, мы же семья». И я не мог ничего сделать, потому что это уже было «не на берегу». Я согласился: о’кей, семья так семья. А потом, когда произошла сделка по продаже, он меня просто кинул и все. Дико просто. Но это Боря.

Ты веришь в версию, что Березовский сам покончил с собой?

Я тебе повторю то, что говорила мне его жена Лена. Я точно так же спросил у нее, как ты у меня спрашиваешь. Она ответила: «Фифти-фифти. Конечно, его могли замочить. Но правда и то, что Боря слишком резко слез с антидепрессантов. Я сама на них сидела, и я слезала полгода под управлением опытных, дорогих врачей. Боря спустил все таблетки в унитаз в один момент». Я не знаю, я не наблюдал. Я к тому времени с Борей шесть лет не общался.

Как ты думаешь, был ли шанс у тех, кто был у власти в 90-е — Ельцина, реформаторов, олигархов и т. д. — избежать развития событий, в результате которых образовалась нынешняя ситуация?

Шанс был.

Почему, по-твоему, они им не воспользовались?

Я тебе не психоаналитик Юнг, поэтому просто передам давний разговор с покойным Бадри Патаркацишвили. Когда уже все просрали, Путин рулил, Бадри сидел невыездной в Грузии, я приехал к нему в Тбилиси и сказал: «Послушай, Бадри…» Мне нелегко было задать этот вопрос, но я выпил, съел сациви и задал. «Слушай, Бадри, вот вы — семибанкирщина, 13 олигархов и т. д. — выбрали себе Ельцина на второй срок. Я все понимаю, это, конечно, олигархический капитализм, но его многие страны проходили. Скажи мне одно: почему, как только вы достигли своей цели, то немедленно разосрались из-за какого-то говна?!» И знаешь, что сказал мне Бадри? Он сказал: «Вась, это вы нас называли олигархами, а мы ни хрена не олигархи. Мы были просто очень богатыми кооператорами — и все». Когда я услышал это от Бадри, то о***л, я такого не ожидал. Но это вообще ответ на ВСЕ вопросы.

А когда, по-твоему, эпоха «богатых кооператоров» 90-х полностью закончилась?

Думаю, это произошло, когда посадили Ходорковского. Тогда не только эпоха кооператоров закончилась, закончилось общество в этой стране.

Почему общество так легко со всем смирилось и закончилось?

А потому что по-другому быть не могло! Потому что вообще нет такой страны — Россия! Это громадная геополитическая ошибка… я не знаю чья, Господа Бога или Чарльза Дарвина. Такой страны не было, нет и не будет. Она вредна.

Если она вредна, это еще не значит, что ее нет.

Ну и хер с ней! Вот мой ответ. Хер с ней, есть она и есть! Дай ей бог здоровья! Мне это неинтересно. Это раковая опухоль на теле земного шара! Ну что, я буду бороться с ней? Я же не профессор Пирогов, я не буду вырезать эту опухоль, я не умею просто. Ну, правда, не умею.

Каковы признаки раковой опухоли?

Признака раковой опухоли два. Никогда в жизни у России и у ее народа не было других национальных идей, кроме «кругом враги» и «Россия для русских». Вот с такими двумя основополагающими признаками не может быть страны. Дико просто. Ты можешь мне привести еще какую-нибудь национальную идею России?

Империя от моря до моря.

Это и есть «кругом враги» и «Россия для русских». Это просто красивым словом «империя» объединяется. Больше ничего нет! А с такими основополагающими принципами страна существовать, конечно, может и существует, но только кому она нужна? Мне не нужна! Она нужна тем, кто внутри.

Но, как ты сам сказал, ты осознал это, когда потерял возможность на этой стране зарабатывать. Тебе не кажется, что, учитывая это обстоятельство, в твоем положении поливать бывшую родину как-то некомильфо?

Есть существенный момент. Пока я работал в «Коммерсанте» главным редактором, сама эта работа была отличной защитой. Конечно, это адская работа, 12-часовой рабочий день и т. д. Но все эти 12 часов ты мордой, носом касаешься ленты новостей. А когда ты касаешься ленты новостей, у тебя нет времени думать о вечном. Газета должна выйти завтра утром, и ты ни о чем больше не думаешь. Это дикая ответственность! Это как гондон на голове. Сегодня я думаю про сегодня! Что выйдет в послезавтрашней газете «Коммерсантъ» — это вообще не ко мне. Это ко мне завтрашнему.

То есть можно сказать, что в один прекрасный момент ты снял гондон с головы, глубоко задумался и пришел к выводу, что Россия — это раковая опухоль?

Да!

Скажи, а стал бы ты сейчас, если бы тебе предложили очень большие деньги, делать газету или другое издание в России?

Нет, конечно! Ни за какие деньги! Более того, мне это предлагали. Предлагали реально очень большие деньги. Я сказал: «Я не верю, ребята, при всем моем уважении. Я вас всех люблю, мы друзья, но я вам не верю ни на одну копейку. Никакой России нет, в ней невозможно сделать прессу!»

А если бы у тебя не было достаточно денег, чтобы уйти «на пенсию», уехать, что бы ты делал?

Не знаю. Знаю, что в моем положении мне enough. Понимаешь, профессия «журнализм» возможна для меня при двух условиях: во-первых, я работаю честно и мне за мою работу не стыдно. Во-вторых, я много зарабатываю. Сейчас в России они взаимоисключающие.

Согласна.

А по-моему, ты еще пребываешь в плену иллюзий.

Почему ты так считаешь?

Например, потому что ты потратила собственные деньги, чтобы сделать интервью со мной, хотя мне это, конечно, дико льстит. Но, прости, в твоем поступке нет никакого смысла.

Почему?

Потому что общества нет, читателей у тебя нет!

В своем случае я давно решила, что не буду ориентироваться на общество, читателя, советчика, врача и т. д. Просто буду делать или не делать то, что лично мне хочется и нравится. Мне кажется, в отсутствие общества, профессии, народа и страны такой вздорный подход имеет право на существование. В общем, считай, что я прилетела в Женеву, чтобы лично выразить Андрею Витальевичу Васильеву сожаление относительно того, что мне не удалось поработать с ним как с редактором.

А я тебе сколько раз предлагал! Предлагал даже вести в «Коммерсанте» специальный проект про похороны! Не помнишь?!

Почему же? Помню. Кажется, мы не договорились по поводу райдера. Я хотела заказать в Лондоне у Трэйси две дюжины черных шляпок и подходящий к случаю винтажный «Роллс-Ройс». Ты сказал, что эти мудаки недостойны, чтобы их хоронили такие люди за такое бабло.

Но красивый проект был!

Может, реанимируем?

Что, похороны — реанимируем?!

По-моему, это блистательная идея, созвучная эпохе. Можем предложить, например, Араму Ашотовичу Габрелянову. Уверена, мы с тобой будем иметь оглушительный успех.

Он сразу тебе скажет: «Ксения, про эти похороны писать можно, а про те — нельзя!» Не надо реанимировать труп! Просто смирись с тем, что журналистика кончилась и вернуть ее не получится. Мне сейчас принесут самбуки, и мы с тобой, не чокаясь, выпьем за покойницу.

Тогда традиционный последний вопрос от Ксении Соколовой. Скажите, Андрей, каково бывшему самому успешному медиаменеджеру страны ощущать себя старым, никому не нужным, сильно пьющим неудачником?

Кто это неудачник? Я?! Я, наоборот, считаю, что я дико удачливый человек, и ни о чем не жалею. Я правда очень удачлив!

Потому что тебе вовремя удалось соскочить с паровоза?

Прежде чем откуда-то соскочить, туда надо вскочить. Как писал Эдуард Николаевич Успенский: «Чтобы продать что-нибудь ненужное, надо купить что-нибудь ненужное…

…а у нас денег нет»?

Это у вас нет! А у меня — есть!

Источник: http://snob.ru/selected/entry/95147/page/4


  • 0

Дмитрий Хомак основатель Lurkmore.to

Tags : 

Ты активно выступаешь против всех связанных с интернетом законов, которые принимаются в России. Почему тебя так сильно волнует эта тема, если ты не в России? «Лурку» нужно подчиняться?

Меня это волнует настолько, что я, как видишь, не в России. В какой-то момент я, конечно, мог сказать: всё, чуваки, я подчиняюсь всем вашим требованиям, «Лурк» больше не «Лурк», и спокойно жить дальше. Но это отдаёт чем-то нездоровым: не за это мы боролись.

Ты мог бы жить лучше, если бы остался в России и подчинился?

Это вопрос обычного конформизма. Даже если бы я закрыл «Лурк», припасённых скриншотов хватит ещё на пять лет — а пять лет это как раз срок давности по ст. 282. Если я закрываю «Лурк», у меня есть ещё года три на то, чтобы иметь проблемы с законом.

А тебя прессуют в сторону того, чтобы закрыть проект? Были громкие истории о блокировке сайта из-за определённых статей.

По факту мы подчиняемся, но при этом ничего не удаляем — мы блокируем доступ с русских айпишников. Любой, кто захочет, может узнать, как это обойти; мы действуем в рамках закона. Другой вопрос, что, как мы видим по истории с «Яндексом», государству эти законы по барабану. У них есть предписание работать с реестром — он же говнореестр, он же реестр запрещённых сайтов — но они работают по непосредственным запретам. Вот, запретили «Кинопоиск», «Википедию» и «Яндекс» в обход всяких Роскомнадзоров.

Но так как это госструктура, то Роскомнадзор даже возмутиться не может: что это было, почему поперёк нас.

Максим Ксензов (замруководителя Роскомнадзора — прим. TJournal) пытался возмущаться, но непублично.

Ну вот в публичном поле они не имеют права на собственное мнение.

Меня это всё возмущает в том числе потому, что я неплохо знаю историю медиа. Я в своё время изучал маккартизм и сопутствующие с ним телодвижения США в 1950-х годах: все эти комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Мы сейчас в России имеем ровно то же самое проявление, только в медиа.

В США в своё время с огромной медиакомпанией проредили фильмы и комиксы, приняв так называемый Кодекс Хейса. По этому кодексу в кино запрещалось изображать гомосексуализм, разведённые пары — ну то есть всё, что не является «духовными скрепами». Индустрия комиксов тоже была довольно свободной, в ней было много хоррора, и многих свободомыслящих просто выдавили с рынка — почти коммерческими методами. Некоторым актёрам был вынесен запрет на профессию.

До 1960-х годов в Америке царила довольно бурная реакция. Всё это кончилось движением хиппи и антивьетнамским бардаком.

Почему это похоже на наши реалии?

Ну, здравствуйте. «Дождь». Теперь надо либо демонстрировать лояльность, либо нафиг с пляжа.

Сгущается атмосфера в обществе, где ты вроде бы ничего такого не делаешь, но если ты не поддерживаешь госпартии и правительство, с рекламными бюджетами становится сложнее.

После 2008 года в России осталось очень мало негосударственного бизнеса, и его всё меньше и меньше — даже на рынке стартапов.

(за окном у Давида раздаётся вой сирен)

У тебя там менты?

Ты не поверишь. Здесь всем — и ментам, и скорой помощи — пока они на службе, положено ехать с мигалками. Я живу недалеко от больнички, и тут каждый вечер такой парад.

Так вот, государство может диктовать, кого мы рекламируем, а кого не рекламируем.

Это происходит со «ВКонтакте»?

Со «ВКонтакте» не могу сказать, слишком рано смотреть. Явно выдавливают старую команду.

Свободомыслящего Дурова?

Специфически свободомыслящего. Я просто не очень люблю либертарианцев — взаимно, видимо, а Дуров очень либертарианец. Его выдавили — со всеми этим уголовными делами. Это всё способы нажать некоммерчески.

Был у меня один чувак, который хотел, чтобы его имя удалили из статьи. Статья была довольно милая, няшная, про то, как он в детстве пил пиво и проводил сатанинские ритуалы — какие-то его друзья написали эту статью.

Мальчик вырос и стал, условно, адвокатом Газпрома. Он попросил удалить, а мы ответили: эффект Барбары Стрейзанд, все дела, привет-привет. Он говорит: ну только имя удалите. Мы объясняем, что и это не дело. Следующее, что я помню — меня вызвали на допрос в ФСБ и сказали, что статья порочит честь, достоинство и что-то такое.

Сказали: чувак, это статья, нарушение не-пойми-чего, но, короче, так нельзя. Я говорю: у нас полно таких статей, вот, можете посмотреть… Этот сотрудник отдела «К» или «Э», я их не различаю, говорит: «Нет, я ничего открывать не буду, а то сейчас что-нибудь найду, придётся ещё дело возбуждать, проводить проверку. Я дело пока возбуждать не буду, вот тебе телефон этого чувака, но если что, сам понимаешь».

Вот тебе неэкономический способ давления — то, что называется «кошмарить бизнес». Эта мутная история с наездом на гаишника, с чем угодно. Все делают честные глаза и говорят: вот, видите, Дуров честно продал свою долю во «ВКонтакте», мы у него ничего не отжимали, не национализировали.

Точно так же провайдеры по своей воле выкинули «Дождь» из вещания: это, мол, экономическое дело. И точно также было при маккартизме: студии добровольно отказывались работать с актёрами.

Все как одна.

Все как одна. Только тогда это продвигали не Железняк с Мизулиной, а Маккарти и его какой-нибудь ручной психиатр Фредерик Вертхам.

Ты же долгое время работал журналистом в игровых изданиях. Как пересекалось «Луркоморье» и основная работа?

«Луркоморье» никогда не было моей основной работой: я для него только обеспечивал авторитет и принимал какие-то финальные решения: например, «нет, ребят, мы не будем это удалять» или наоборот «это лажа, мы это удалим».

А почему у тебя есть такое право?

Дело в моральном авторитете. Вопрос легитимности сейчас, кстати, очень многих волнует — почему кто-то легитимен, а кто-то нет. На мне смыкается несколько цепочек. У нас был луркоморский IRC-канал, люди с которого мне как-то более менее доверяли. Сооснователей было человек пять: кто-то занимался технической частью, кто-то был управляющим, а я занимался свободой слова.

Я себе в заслугу на «Лурке» ставлю только то, что когда появилась статья «Луркоёб», модераторы её быстро удалили, а я восстановил и сказал, что она должна быть. Если мы уж всех материм, то давайте и себя тоже.

Как получилось именно так, я не знаю.

То есть ты гарант свободы слова «Луркоморья» как интернет-площадки?

Примерно так. Но у нас anti-authority: есть ещё 3-4 человека, которые меня могут остановить, если я начинаю паниковать.

А кто эти люди?

Это наши админы, большинство из которых я даже не знаю. Это не шутка. Мы не собирались никогда ни в какое тайное общество, и я действительно не знаю части людей, которые рулят «Луркоморьем». Мне рекомендовали людей — мол, вот чувак себя активно проявляет, давай ему дадим банхаммер. Всё движение происходит снизу, я никогда никого не назначал.

Почему ты уехал из России?

Я вообще не хотел уезжать. Просто я мальчик мемоуязвимый и впечатлительный. Для журналистики в России настаёт очень плохо со всех сторон, именно очень плохо, чтобы не сказать полный пиздец. Перед выборами в это влили очень много денег. Дело даже не в свободе выражения мысли: на медиарынке просто кончились деньги.

Я всю жизнь был на медиарынке. В текущей ситуации я вынужден идти куда-нибудь на ВГТРК младшим помощником SMM-щика и бояться, как бы чего-нибудь не ляпнуть.

Стало как-то тоскливо. Я много читал воспоминания эмигрантов и тех, кто остался в России времён 1920-1930 годов, и замечаю, что всё начинает совпадать. Надо или прекращать деятельность Lurkmore, или ужимать, а через 5-7 лет понадобится совсем демонстрация лояльности.

Я попадаю под раздачу довольно жёстко. Если вся эта тенденция продлится, меня свои же и сдадут — те, кто менее брезглив.

Тенденции к улучшению пока не просматривается. Сейчас в России явно идёт реакция, но какие формы она приобретёт, пока неясно. Будет ли это revival-ом имени «Спутника и Погрома» Просвирнина и примкнувшего к нему Кашина, или это будет дальнейшее завинчивание гаек.

Что ты имеешь в виду под revival-ом?

Давай взглянем на Венгрию: там сейчас у власти откровенные фашисты. Начинали они тоже с «духовных скреп», а потом, когда деньги в стране кончились, они стали активно давить на то, чтобы выйти из Евросоюза, давят на цыган, обвиняют в своих речах сионистов и мировую закулису.

Кашин и Просвирнин пытаются оседлать эту националистическую волну?

Нет, Кашин движется в совершенно своём направлении. Я считаю, что с Просвирниным у них сейчас просто совпадают векторы, но Кашин талантливее раз в двадцать, а Просвирнин движется туда, где видит наибольшую для себя, скажем так, выгоду. Он чётко понимает, где пахнет жареным, он прирождённый журналист, причём он всегда честно занимал такую позицию — мы с ним сталкивались ещё в период работы в игровых изданиях.

Журналист, attention whore?

Ну, кстати, это не плохо для журналиста. Егор очень упорный и не очень талантливый. Мы с ним уже в Твиттере срались на эту тему: я говорил, что ему нужен редактор получше, желательно — сорокалетняя женщина с хлыстом. Он кричит: я никому не дам трогать свой текст, а кто потрогает мой текст, тот умрёт в муках, я на него сяду.

Видно, что в России националистическая тема есть в информационном поле. Уже сорокалетние тётушки приезжих иначе как чурками не называют и постоянно от них ноют.

Но он же ориентируется на молодёжь.

Чем Егор подкупает многих моих знакомых и, как я понимаю, Кашина — он делает фактически то, что мы делали в игровой журналистике. Берёт европейские и американские образцы — например, националистические партии — и показывает, что они пишут, что они думают. Мол, ребята, необязательно нам хачей по подъездам пиздить, а вот как это делается цивилизованно. Не портвейн пить и по подъездам Цоя играть, а давайте посмотрим, как можно играть в видеоигры.

Это мой любимый пример. Я в 1997 году приехал в гости к приятелю в Люберцы: тогда жители Люберов были как сейчас титушки, а мой приятель был младшим братом одного из таких вот ребят. Я приезжаю, вижу его компьютер и спрашиваю: «Есть у тебя поиграть чего, Диабло там?» Он мне говорит: «Ты чё, я на нём рефераты печатаю. Я чё, ребёнок что ли, играть на нём, нахуй». Водки дернул и поскакал на дискотеку.

Как ты попал в игровую журналистику?

Я пошёл в 1998 году, на втором курсе — на первом меня не взяли. Как раз бахнул кризис, денег стало совсем мало, поэтому брали всех. Мой выпускающий редактор, работавший там уже год, был на полгода меня младше.

В каком сейчас состоянии игрожур? Что есть крутого почитать?

«Канобу», с большими-большими оговорками Games@Mail.Ru, ну, про Врена (litewren, Константин Говорун, главный редактор IGN Russia — прим. TJournal) не будем…

Этот кризис настал для всех игровых изданий во всём в мире, денег там вообще нет. Необходимость сдвига есть, а рекламодатели до сих консервативные и до сих пор живут в 1980-х. Рекламная модель всегда запаздывает на 5-6 лет: сейчас всё становится мобильным, а рекламные бюджеты на мобильные приложения отсутствуют.

Аудитория давно уже потребляет всё с мобильных, а они до сих пор пытаются принимать законы, чтобы сохранить тиражи бумажных книг. Ну, конечно они падают.

Никто не будет отрывать жопу и идти ради Лукьяненки в магазин, но он этого не понимает.

Почему он, кстати, в последнее время стал активно высказываться?

Он всегда таким был. Это такой другой вариант Просвирнина: человек глубоко обиженный. Его из FIDO выгоняли, где он устраивал дикие истерики.

У меня сразу ассоциация с Мицголом.

А они были два таких объекта для травли — что Мицгол, что Сергей Пейсатель. Это он умудрился заявиться в один из тредов со словами «За что вы травите пейсателя?» Они вместе с Просвирниным, к сожалению, начисто лишены самоиронии, иногда делают вещи, которые им кажутся смешными и попадают. Они очень self-serious, что в луркоморских терминах, наверное, называется «фимоз головного мозга» — собственно, Пейсатель был одним из его носителей изначально, ещё до «Лурка».

Лукьяненко родился в Алма-Ате, переехал в Москву в 30 с лишним лет и сразу стал диким русским патриотом. Кроме того, русская фантастика была поставлена на службу патриотизму довольно быстро и за копейки. Не могу сказать, что это был заговор — она была в довольно сильном кризисе, и, к сожалению, чуваки этим воспользовались. Лет десять начало зарождаться движение имперской фантастики, а потом подтянулись бюджеты.

Ты мог написать один рассказ на тему «Нет геям» и получить за это столько же, сколько за две книжки. Твоя задача — не выпасть из этой обоймы, где тебе платят за рассказы о пиндосах и жидорептилоидах.

А на что идёт расчёт? Что удастся попиариться на именах известных писателей?

Раньше имена типа Лукьяненко и Дивова на обложке считались чем-то крутым. Сейчас эти писатели уже между собой грызутся, кто будет участвовать, а кто нет. Им приходится поддерживать образ настоящих патриотов — в ЖЖ или СМИ.

«Луркоморье» не успевает за современными мемами. Что делать?

Оно никогда не задумывалось как вестник мемов, хотя выполняло эту функцию, но задумывалось как архив. Сейчас со скоростью накопления новой информации есть проблемы. У нас была плашка «Вечерний Lurkmore» о свежих мемах и о том, что происходит в быстрых новостях — сейчас эту функцию, как ни странно, выполняет TJournal и немножко блогеры в Твиттере. Пусть лучше об этом будут писать люди, которые на этом выросли и которые понимают это лучше, чем я или наши корреспонденты.

У нас наросло слишком много всякой фигни, от которой мы не можем отказаться, и у нас слишком много соавторства — приходится долго согласовывать, кто-то может посчитать, что материал вообще неинтересен. А кто-то может кинуть информацию в Твиттер и быстро написать статью.

В этом, кстати, большая проблема современной журналистики. Я как-то попытался поработать с одним ВГТРК-шным стартапом про игры. Вот у тебя есть команда, есть хороший сайт, бюджет. Ты можешь согласовывать эксклюзив с Blizzard и опубликовать его, как только дадут отмашку в Европе. В это время «какой-то мелкий пиздюк» (цитирую тогдашнего главного редактора) спиздил с Kotaku текст, перевёл его в Google Translate, кинул его на форум и собрал все просмотры.

И этот текст всех устраивает?

Эксклюзив сорван. Чуваков устроит и такой вариант перевода, потому что основное они из него поймут, а кто-нибудь за это время успеет приделать субтитры к ролику. И ты со своим уникальным журналистским коллективом сидишь и сосёшь.

В этом плане уникально общается с аудиторией «Лента». Они успевают дать новость и анонсы быстрее, чем подтягиваются все остальные, но они перешли на какой-то совершенно сверхскоростной новостной цикл. Я не знаю, как они это делают, но это одна из немногих суперпрофессиональных команд, и не только на российском рынке — я в остальном интернете далеко не везде такое вижу.

И рядом с «Лентой» существует TJournal, которому я тоже не вижу аналогов. Немножко похоже на Mashable, но всё-таки не то. Вдвоём издания перекрывают те ниши, которые раньше заполняли ЖЖ, старые СМИ и частично Lurkmore. Сейчас «Луркоморье» не справляется с форматом по скорости, но оно имеет другую функцию, я не хочу его сливать — оно ещё долго протянет, это мощный актив.

«Луркоморье» всё-таки приносит деньги?

Да, но чем дальше, тем всё страннее. Поскольку я живу в Тель-Авиве, а «Луркоморье» приносит деньги в рублях, суммы получаются копеечные. Больше, чем требует хостинг, но меньше, чем требуется на то, чтобы я мог уехать куда-то и спокойно жить.

Пытаешься найти работу?

Да, ходил вот вчера на собеседование. У меня смешные проблемы: я слишком молодой по местным меркам, и у меня странный послужной список. В нём очень много проектов, стартапов и всего такого, а здесь в 30 только из армии выходят и начинают туда-сюда развиваться. Молодой 45-летний доктор здесь — это норма, здесь спокойно работают до 80 лет. Не в IT, конечно.

Меня тут считают вундеркиндом, поэтому мне придётся переписать резюме и выкинуть из него половину самых интересных вещей, в том числе Lurkmore.

Они пугаются, когда приходишь устраиваться?

Да. Говорят: вам здесь будет дико скучно, вы не выживете.

Тебе на самом деле скучно?

Мне всегда немного скучно, иначе бы я не мутил сторонние проекты. Ну и тут не принято работать в стороннем стартапе, когда вы работаете отвечальщиком на запросы офигевших пользователей в нашем волшебном проекте.

Ощущаешь там этот израильский дух «startup nation», о котором все говорят?

Ты знаешь, да. Здесь есть одна беда: мальчики обязательно служат в армии три года, и за полгода до демобилизации начинают с друзяшками мутить стартап. Туда очень сложно вписаться, обычно все места расхватаны, да и страна маленькая — все всех знают. Почти все стартапы нацелены на американский и европейский рынки. Внутренний интернет, как и в любой маленькой стране, представляет собой полное безобразие: до сих пор на сайтах больших магазинов тебе выскакивает поп-андеры во весь экран.

В Россию не хочешь или не можешь вернуться?

Не мешает вернуться ничего, но я пока как-то не горю желанием. Давайте пока попробуем здесь реализоваться.

C каких трёх сайтов ты начинаешь свой день? Только не говори, что это Facebook или «Лента.ру».

Ты не поверишь: это реально «Лента» и Feedly (RSS-ридер — прим. TJournal).

А что у тебя в Feedly? Игровые издания?

Из игровых у меня там остался только Joystiq, а так The Verge, общетехнологические сайты в основном. С древности осталось пять или восемь подписок на ЖЖ, потому что френдленту я не читал уже пять лет, а люди продолжают туда писать. Ну ещё Cracked.com — они выпускают вполне себе околонаучные материалы, типа Wired, но для колледжа. У «Лурка» статьи про науку примерно того же уровня: со знанием дела, но…

Источник: https://tjournal.ru/p/homak


  • 2

«Мы все выживаем поодиночке»: Ирина Прохорова — о русской диаспоре за рубежом

Tags : 

Последний на данный момент номер журнала «Новое литературное обозрение», возглавляемого литературоведом Ириной Прохоровой, посвящён диаспорам — за рубежом и внутри России (следующий номер, что интересно, будет про рабство). После презентации выпуска в Петербурге The Village поговорил с Ириной Дмитриевной про то, что заставляет живущих в Германии или США соотечественников писать комментарии про вставание России с колен и почему мы все никакие не коллективисты, а совсем напротив — индивидуалисты.

— В классической теории речь обычно идёт о трёх волнах эмиграции из России и Советского Союза — вы же сейчас говорили о четвёртой волне. В СМИ тоже время от времени то гадают, будет ли она, то постулируют как свершившийся факт. Действительно ли уже есть эта четвёртая волна?

— Когда говорят о трёх волнах, обычно употребляют термин «эмиграция», что мне кажется справедливым: это действительно был отъезд из Советского Союза или из России с пониманием невозможности возвращения. Или во всяком случае пониманием того, что пока дверь закрыта. Называть сегодняшнюю волну отъездов эмиграцией не совсем правильно — скорее это миграция. Но любопытно вот что: если тренд на самоизоляцию страны продолжится, то, что было четвёртой волной миграции, может стать четвёртой волной эмиграции. Принципы нормального перемещения людей из страны в страну работают годами: при этом люди не считают себя ни мигрантами, ни эмигрантами. Но если перемещения, не дай господи, осложнятся, тогда начнёт складываться идея диаспорального сознания, ощущения себя частью эмиграционного сообщества. То есть идея диаспоры как общности людей, которые либо сохраняют, либо развивают культуру, но так или иначе и противопоставляют себя метрополии и всё же связаны с ней (под метрополией подразумевается страна, из которой человек уехал, в данном случае Россия. — Прим. ред.).

Во многом идея диаспоры произрастает из травмы ухода, изгнания, отъезда и невозможности вернуться. И вот это травматическое сознание и порождает сознание диаспорическое, которое выстаивает специфический мир, свою культурную мифологию. Хотя диаспоры бывают и в свободном  мире: например, китайцы могут свободно ездить туда-сюда, но тем не менее мы говорим о мощной китайской диаспоре. А вот Russian towns (по аналогии с Чайна-таунами. — Прим. ред.) по миру не возникают, будут ли они — неизвестно.

Фото: greg z. Изображение №1.Фото: greg z

— То есть получается, что сегодня нельзя говорить о русских диаспорах?

— Говорить можно, это же «движущаяся мишень». Не бывает так, что диаспора образовалась и неподвижно существует. Из истории самой долгой и стойкой диаспоры, сложившейся после первой волны эмиграции (1918–1923 годы. — Прим. ред.) известно, что и она менялась со временем. И когда появилось второе поколение мигрантов, это сильно изменило всю ситуацию. Поэтому интересно, как сейчас сложатся российские эмигрантские сообщества, ведь в Англии одна ситуация, в Америке — другая, в Израиле — третья. Интересно, как люди, уезжающие сейчас — когда пошёл взрыв отъездов, — смогут коммуницировать с теми, кто уехал 25 лет назад. Уезжавшие третьей волны во многом были советскими людьми и сохранили целый ряд черт советского образа жизни. Я об этом говорю не уничижительно — просто констатирую факты. Сложится ли теперь диаспора или не сможет? Люди разойдутся? Этого никто не знает, но это интересно изучать.

— Я правильно понимаю, что русская диаспора за рубежом не гомогенна, в каждой стране она разная?

— Я думаю, да. Действительно мощная диаспора, которая в 70-е годы поселилась на Брайтон-Бич в Нью-Йорке — не то сообщество, которое, например, со второй половины 90-х годов стало образовываться в Великобритании, прежде всего в Лондоне. Никто серьёзно не изучал, как общаются между собой эти разные диаспоры, насколько у них сильны горизонтальные связи. У нас было только одно исследование в журнале (имеется в виду «Новое литературное обозрение», главным редактором которого является Ирина Прохорова. В 2014 году вышел номер, посвящённый диаспорам. — Прим. ред.) с попыткой проследить русскоговорящую диаспору. Кстати, выяснилось, что самые активные в диаспоре — женщины.

Фото: mantiochus. Изображение №2.Фото: mantiochus

— Как влияет интернет на русскоязычную диаспору за рубежом?

— Интернет — это просто техническая возможность. Как газеты или телевидение метрополии, которое вещает по всему миру и очень сильно воздействует на диаспоры, передавая им определённые представления о том, что происходит в России (не всегда верные). Если независимый интернет будет развиваться, воздействие будет благотворным, потому что Сеть позволяет огромному количеству людей, находящихся в разных концах планеты, создавать важное сообщество, в том числе и интеллектуальное. Это тоже малоисследованная область, относящаяся к вопросу о том, почему российские люди за рубежом так плохо создают диаспоры. Ответ на этот вопрос во многом проливает свет на специфику российской жизни здесь — фрагментированности российского общества. Никакой солидарности внутри мигрантского сообщества, как правило, не найдёшь. И исследование диаспор позволяет нам лучше понять культуру метрополии — то, что скрыто, не видно за пропагандой или стереотипами, культурными мифологиями, духовными скрепами.

— У вас есть своя догадка, что не так с соотечественниками за рубежом, почему они плохо формируют диаспоры?

— Не думаю, что я дам исчерпывающий ответ. Может быть, во многом это связано с давней традицией авторитарной системы управления и способа жизни. Потому что вся эта мифология о коллективистском, общинном духе — не более чем романтизм. На самом деле в жёстких структурах — авторитарных, тоталитарных — стратегия выживания людей глубоко индивидуалистическая. И вся система социальных лифтов не горизонтальная, а вертикальная. Как та же вертикаль власти. Поэтому стратегия людей направлена на то, чтобы не опутать себя горизонтальными связями, а остаться одному. Обратите внимание: российские люди по отдельности, возможно, даже ярче, индивидуальнее, чем многие европейцы. Но они совершенно не в состоянии ассоциироваться. Посмотрим на европейские примеры: шведы, если им нужно собраться и что-то решить, мгновенно складывают корпоративные связи. Это культурная выучка. Потому что опыт их жизни учит с детства — сознательно и подсознательно —ассоциироваться, объединяться для решения каких-то задач. У нас же никогда этому не учат. Мы все выживаем поодиночке. Отсюда большое количество проблем: от создания политических партий до консенсуса внутри близких социальных групп. Может быть, я не права, это просто одно из моих наблюдений. Но я думаю, что во многом такой тип системы, как у нас, системы угнетения людей, порождает дикий индивидуализм.

Фото: Axel Drainville. Изображение №3.

Фото: Axel Drainville

— Странно, у нашей страны ведь огромный опыт коллективизма.

— А это не коллективизм. Это система подавления. Ну какой это коллективизм? Есть целый ряд хороших исследований о том, откуда брались утопические идеи общинного крестьянского духа, коллективного сознания. Крестьянские общины во времена крепостного права были формой организации, которая защищала крестьян от произвола барина и его подручных. Они выдвигали своих людей, договаривались об оброке и так далее. Как ни странно, это была вполне сознательная самоорганизация крестьянских сообществ. С отменой крепостного права эта община стала никому не нужна — в том числе и самим крестьянам. А вот эта интеллектуальная мифология о коллективном, рождённая в период романтизма в высших классах, — то, где консерваторы и прогрессисты, западники и славянофилы объединялись, несмотря на все распри. Все считали, что крестьянам свойственно вот такое общинное сознание. Почему, кстати, земельные реформы после отмены крепостного права не были доведены до конца и в итоге мы доигрались до революции — а потом крестьян заперли в насильственных колхозах. Никакая это не форма коллективизма. Коллективизм — это ассоциация, которая объединяет людей, в основном, добровольно. То, что было, — это практически рабовладельческий строй, который только прикрывался идеей коллективного сознания. Обратите внимание, что в советское время никакая низовая инициатива не поощрялась государством (да и до сих пор не поощряется).

Мне кажется, что идея коллективности возникает на другой почве: это частные инициативы, которые потом объединяются. Когда люди умеют ассоциироваться по разным поводам и создавать такие структуры, которые помогают бороться с произволом власти. Никакого реального коллективизма, к сожалению, в нашей стране нет. Это надо как-то воспитывать. Как могут люди объединяться на горизонтальном уровне, чтобы отстаивать себя, выживать, помогать друг другу? Это развивается в последнее время на уровне волонтёрских движений, инициатив родителей, которые объединяются по разным причинам. То, что называется grassroots democracy, низовая демократия, это и есть форма коллективной жизни. А вовсе не вот эта принудиловка, которая у нас выдаётся за единое коллективное дело. Его и нет, это иллюзия.

Фото: Adam Jones. Изображение №4.

Фото: Adam Jones

— Как бы вы могли объяснить такое явление: не раз замечала, что в соцсетях комментарии в духе «Путин — молодец» и «встаём с колен» пишут люди, у которых в профиле обозначено, что они живут в Германии, Великобритании или США. То есть с колен встаём — но я всё равно тут поживу. Это какая-то новая форма патриотизма?

— Не думаю, что это очень новое явление. Мы знаем, что большое количество уехавших людей во многом потеряли социальный статус. Не все из них смогли адаптироваться. Поэтому апелляция к мнимому могуществу метрополии становится для них очень важной, это их идентификационная суть, внутренний стержень их личности. Тем более если человек не живёт в стране, он не всегда до конца понимает, что происходит.

Долгий опыт доминирования, имперской истории, когда величие государства всегда было приоритетом и люди могли пожертвовать собственным благополучием во имя этого мифического величия, — всё это в нашей традиции очень сильно. Обратите внимание, когда была эта история с Крымом, как много людей говорили: «Мы готовы быть бедными, зато мы восстанавливаем нашу великую страну в прежних границах». Насколько искренне это говорилось — неважно. Но сама идея самопожертвования во имя не их амбиций — часть авторитарной традиции. Понятно, что наши бывшие соотечественники эту традицию с собой уносят, и она долго не изживается.

Источник: http://www.the-village.ru/village/city/city-interview/179617-prohorova-o-russkoy-diaspore


  • 0

Михаил Иванов

Tags : 

Недавно Михаил Иванов, сооснователь и гендиректор «Манн, Иванов и Фербер», крупнейшего в России издателя деловой литературы, огорошил своих партнеров заявлением, что эмигрирует в США. Иванов улетает в ближайший понедельник с намерением обосноваться в небольшом городе Боулдер, штат Колорадо. Решение переехать в Америку было принято после того, как в прошлом году Михаил с третьей попытки выиграл в лотерею Green Card. Slon попросил 35-летнего издателя, теперь уже бывшего, рассказать о причинах своего отъезда и ожиданиях, связанных с новой страной.
– Жалеешь о чем-нибудь перед отъездом?

– Жалею, что не уехал чуть раньше. Ты, конечно, можешь не иметь к политике никакого отношения. Но там никто особенно разбираться не будет. Ты все равно несешь свою долю ответственности за происходящее в России и просто так не можешь сказать, что это, мол, все Путин, а я тут ни при чем. Изменился контекст, до Крыма он был чуть более благожелательным.
Что стоит за твоим решением уехать? Несмотря на твою усталость от Москвы, ты попытался создать здесь свой уютный мирок, и небезуспешно, насколько я могу судить. Даже твоя дочь ходила в частный сад, который ты открыл на свои деньги.
– Да, и в начальную школу до сих пор ходила, которую тоже мы организовали. Когда переехали с «Курской» на «Речной вокзал», то не смогли найти места, куда мы хотели бы отдать ребенка. Когда у тебя есть деньги, ты меньше зависишь от системы.

– И ты тем не менее все это оставляешь.
– Я хочу прожить еще одну жизнь, которая, скажем так, другая. Возможно, она будет тяжелее. Для нас с женой точно, для детей – думаю, не принципиально. Вообще, большие, значительные вещи происходят в жизни только тогда, когда ты выходишь из зоны комфорта.

– Считаешь, до сих пор ты находился именно в такой зоне?
– А почему нет? Я уважаемый человек, со статусом в бизнесе. У меня был свободный график работы, которая хорошо оплачивалась. Я уж не говорю про множество друзей, знакомых, коллег и партнеров, которые составляют важную часть твоего мира. Ведь там ты всего этого лишаешься.

– А приобретаешь что?
– Здоровье. Дополнительные годы жизни. В России ты можешь иметь хорошее образование и работу, можешь не пить, не курить, заниматься спортом. Но статистически над тобой дамоклов меч – ты рискуешь оказаться на остановке, в которую на полной скорости влетит «мерседес» или, как сын главы Татарстана, сесть не в тот самолет. Разумеется, такое может произойти в Калифорнии, Европе, где угодно. Но статистическая вероятность этого ниже.  То есть, уезжая, ты выигрываешь какое-то количество лет жизни. Наш профессор в испанской бизнес-школе хорошо говорил: африканцы, переправляясь из Африки в Европу, выигрывают 30 лет жизни.  Еще когда я говорю о здоровье, то имею в виду и здоровье детей. Экологию не купишь. Ты просто не можешь здесь что-то изменить, как не можешь изменить количество солнечных дней в году в Москве. Да, я, возможно, переехал бы на Алтай или Северный Кавказ. Но там ведь нельзя жить. Вернее, можно, но почти бесперспективно для собственной самореализации и элементарно небезопасно, если говорить о Кавказе.

– Ты ведь сам из Нальчика?
– Да, уехал оттуда, когда мне было 14 лет. Москве, увы, в этой стране нет альтернативы. Но и здесь ты в ловушке. Теоретически можно жить за городом. Мои друзья туда переехали. Но это такая специфическая жизнь за пятиметровым забором и в промежутке между пробками. Они даже детей толком не видят, уезжают из области в Москву в шесть утра и возвращаются в одиннадцать.

– А сами вы как решали проблему?
– Мы жили в гостевом доме у друзей, пять лет подряд пользовались их гостеприимством. Плюс у нас есть еще своя квартира на Тенерифе, каждый год ездили туда, но там ведь долго не пробудешь – ну месяц,  вряд ли больше. У меня накапливался дискомфорт от жизни в России, но я ничего не делал. Потому что дискомфорт был некритичным. Грязный воздух, поведение на дорогах, бытовое хамство – ко всему этому быстро привыкаешь, особенно когда создал для себя свой мир, отчасти защищенный от внешнего воздействия. Но в конечном итоге наш отъезд был предопределен. Да, я выиграл в лотерею. Но эта случайность не случайна, считаю.
Помимо прочего, ты выходишь из издательского бизнеса, созданию которого посвятил много сил и времени. Само по себе это тебя не останавливало?
– Конечно, были сомнения. Я люблю свою компанию.

– И ты, конечно, готов к тому, что там не сможешь добиться того, чего добился здесь.
– Потери здесь реальны, а выигрыши там вероятностны. Но мы думаем, что в случае чего всегда можно вернуться. Правда, мало кто возвращается.

– Боулдер, Колорадо. Почему именно туда?
– Ну, во-первых, там красиво. Город небольшой, а после Москвы мы сознательно избегали больших городов – Нью-Йорка, Лос-Анджелеса. Боулдер расположен на среднегорье, полторы тысячи метров высота. Есть горнолыжный курорт. Это своего рода маленькая Швейцария

– Ты там уже был?
– Нет, ни разу. Еще там находится университет Колорадо, 12 нобелевских лауреатов на 100 тысяч человек. Там очень высокий уровень дохода и образования. Кстати, недавно Колорадо стал первым штатом, легализовавшим курение марихуаны. Я, правда, никогда не курил ее, но мне уже надавали советов, какие сорта попробовать.

– Чем собираетесь там заниматься, если не секрет?
– Чем мы займемся по приезде, вот прямо завтра, я не знаю. Последние несколько лет я был очень увлечен спортом, триатлоном, а Боулдер – это такая Мекка, кластер outdoor-спорта, для велосипедистов, любителей маунтинбайков, бега, того же триатлона. И там довольно много спортивных стартапов. Есть, например, компания Retul, которая ставит правильную посадку на велосипеде, оттуда же производитель беговых кроссовок Newton. Кстати, я тут познакомился с IT-предпринимателем Степаном Пачиковым, который, как оказалось, входит в совет директоров расположенной в Боулдере компании, делающей обувь Crocs. Думаю, на стыке спорта и интернета можно делать очень интересные вещи. А еще в Боулдере живет автор Good to Great Джим Коллинз. Хочу поговорить с ним, а его вся Америка знает. Я как глава издательства подписал большой счет, мы регулярно платим ему большие роялти: $100 тысяч в год… Может быть, меньше, но порядок примерно такой.  Просто у него отличные продажи бестселлеров. И наверное, он не откажется позавтракать с человеком, который ему регулярно платил такие деньги.

– Ты хочешь от Коллинза чего-то конкретного?
– Ну к нему постоянно обращаются за советом, просят порекомендовать кого-нибудь. Можно попробовать с ним сделать либо исследовательский проект, либо просто получить ценную рекомендацию. Интересно, что жена Коллинза выигрывала Ironman, как и я, занимается триатлоном, а сам Коллинз – увлеченный скалолаз.

– Будет что обсудить.
– Точно. В Боулдере также располагается офис trainingpeaks.com – крупной онлайн-системы планирования и мониторинга тренировок, которой владеет еще один наш автор Джо Фрил. Я ему тоже написал письмо о желании встретиться. Компанией руководит его сын. Я знаю также его жену, в общем, всю его семью. Думаю, что попрошу его представить меня в спортивном сообществе. Я не вижу себя наемным работником либо рассматриваю этот вариант как временный, чтобы лучше понять, как работает бизнес.

– Твой издательский опыт, что будет с ним?
– Безусловно, я бы не хотел потерять свои навыки в контентном бизнесе, но пока не знаю, смогу ли я их там реализовать. Могу сказать, что я верю, что интеллект и работоспособность у нас не ниже, чем у среднего американца.  В этом смысле я спокоен за наше профессиональное будущее.

– И супруги тоже?
– Последний год она делала свой бизнес skiliks, компании, которая в игровой форме и онлайн занимается тестированием управленцев. Есть мысли продолжить заниматься этим бизнесом дистанционно и, может быть, даже попробовать вывести его на американский рынок. А вообще, я тут на TED смотрел интересное видео про sabbatical year. Как мы живем обычно? 40 лет работаем, потом выходим на пенсию и не работаем. А идея автора выступления дизайнера Стефана Загмайстера в том, чтобы каждые семь лет делать перерыв на год, в течение которого ты ничего не делаешь. Мы подумали, что сможем себе это позволить.

– Год ничего не делать?
– Ну конечно, нужно же понять контекст, разобраться, как там устроена жизнь, какой есть потенциал.

– У вас уже есть четкие планы, сроки по ассимиляции, может быть, цели в бизнесе? 
– Мы с женой думали об этом. Нет, мы не хотим попасть в ту же ловушку, в которую угодили в Москве.

– В заложники собственных целей, имеешь в виду?
– Заложники целей, заложники работы. В итоге не хватает времени ни на друг друга, ни на детей. Мы не хотим сразу приехать и начать самореализовываться через работу.

– Хотите просто наслаждаться жизнью?
– Да, хотим.

– Кто-то отговаривал тебя от столь радикальных перемен? Друзья, коллеги?
– Больше всего меня отговаривали мои бизнес-партнеры. Они говорили: «Миша! У тебя же здесь бизнес! Куда же ты едешь?»

– Для них твой отъезд был неожиданностью?
– Полной. «МИФ» – динамичная и прибыльная компания, они были всем довольны. А тут такое… Мне говорили, мол, давай еще заработаем, а потом инвестируй куда хочешь, в ту же Америку, и получай гражданство. «Зеленая карта» ведь не панацея, есть много других способов легальной иммиграции. Есть у меня один знакомый, который получил бизнес-образование в Штатах, но там не остался. А что, говорит: в России, если не лезешь в политику и не занимаешься нефтью, все не так уж и плохо. Конкуренция низкая, доходность высокая. Почему не работать?  Мне не очень нравится такая позиция. Опять же за страну стыдно регулярно. Вот и сейчас: приедем, и придется за нее отвечать.

  • 0

Иван Колпаков

Tags : 

Иван Колпаков, бывший руководитель отдела специальных корреспондентов «Ленты.ру», работает в независимом новостном портале «Медуза», в Риге живет с начала октября. Он не считает себя эмигрантом – это просто длительная командировка.

«Мы с Галей (главредом «Медузы» и экс-главредом «Ленты» Галиной Тимченко. – РС) и Ильей Красильщиком, нашим издателем, придумывая этот проект, понимали, что в нынешних условиях придется куда-нибудь уехать, – рассказывает Колпаков. – Поэтому я недолго размышлял. Конечно, начали посещать всякие грустные интеллигентские мысли, но я их от себя гнал, гоню и буду гнать. С другой стороны, здесь и не чувствуешь себя на чужбине».

Рассматривались разные страны бывшего Советского Союза, а также Израиль. Но Рига всего в часе лета от Москвы, объясняет Колпаков, здесь почти такое же время, прозрачные законодательство и процесс легализации сотрудников, к тому же это недорогой город, в котором все говорят по-русски, что важно для людей пишущих. Открыли компанию, попытались найти в Риге сотрудников: по закону приоритет отдается местным жителям. Но, понятно, что в Латвии недостаточно людей, хорошо знающих российскую общественно-политическую повестку и так же хорошо пишущих по-русски, говорит Колпаков, поэтому пришлось привезти большую часть команды из России.

«Нас здесь меньше 20 человек, и на самом деле каждый из нас едва ли мечтал об отъезде, – объясняет Колпаков. – Нас никто не выдворял, не выгонял. Для многих из нас нынешняя общественно-политическая обстановка на родине была душноватой, но все мы любим Россию и хотим там жить. Так нужно было для дела. Мы хотим быть уверенными в том, что издание будет выходить каждый день».

Вся редакция виртуально живет на родине. «Мы не ощущаем себя русской прессой в эмиграции и надеемся не стать ею, – говорит Колпаков, – наши интересы, общение, работа на 100% связаны с тем, что происходит дома. Мы сами продолжаем там бывать, у нас есть там сотрудники. Мы считаем, что работаем для русских читателей, где бы они ни находились, но, по понятным причинам, большая их часть по-прежнему находится в России, там же происходит большая часть событий, интересных русской аудитории. Поэтому наше «вещание» просчитано с точки зрения российского рабочего дня. Мы стараемся жить по московскому графику: раньше встаем и раньше заканчиваем».

Однако Колпаков не считает, что издание живет изолированно от окружающего мира. «Нас гораздо больше, чем кого-либо в России, интересует мировая повестка, – доказывает он. – Русскому читателю не интересно знать, что происходит за пределами страны, российские СМИ постарались сделать так, чтобы из-за рубежа доходили только трагические или «адские» новости. Безусловно, локальные латвийские новости нас не очень интересуют. Но истории отсюда, из Эстонии, из Северной Европы, если они являются неотъемлемой частью картины дня, обязательно представлены».

Процесс переезда организовывался централизованно, хотя каждый сотрудник делал это за собственные деньги. У Колпакова рабочий вид на жительство, как и у его коллег, за исключением главреда. Он выдается на несколько лет, но каждый год нуждается в подтверждении. «Если завтра главный редактор захочет расторгнуть со мной трудовой договор, – объясняет журналист, – я буду вынужден покинуть территорию Латвии». Колпаков перебрался в Ригу с женой, которая не является сотрудником редакции и «пока сидит дома».

Оформление документов происходит прозрачно и понятно. Еще Колпакову нравится, что чиновники не руководствуются оценивающими критериями, а четко выполняют инструкции: «Когда взрослый русский человек, не живший в таком мире, с этим сталкивается, он чувствует себя немного обескураженным».

Сотрудники редакции снимают квартиры. «Поскольку мы все приехали из Москвы, нам кажется, что здесь все очень дешево, что здесь прекрасный рынок недвижимости, – делится впечатлениями Колпаков, – Мы живем в тихом, чистом городе, после Москвы Рига кажется санаторием».


  • 0

Сергей Архипов

Tags : 

Один из основателей «Русского радио» Сергей Архипов, с 2007 года отвечавший в ВГТРК за все радиовещание, покинул госхолдинг, чтобы сосредоточиться на собственных проектах за границей.

Сергей Архипов больше не является заместителем гендиректора ВГТРК, рассказали РБК несколько источников в госхолдинге. По их словам, теперь все радиовещание курирует заместитель гендиректора ВГТРК Ольга Рыбина, а Архипов остался всего лишь советником гендиректора Олега Добродеева.

В пресс-службе ВГТРК отказались от комментариев. Сергей Архипов ограничился лишь заявлением, что уже более полугода работает в Европе.

Архипов еще летом объявил о своем желании покинуть ВГТРК, но руководство просило топ-менеджера «подумать» до сентября, рассказывает один из собеседников РБК в госхолдинге. Другой источник утверждает, что новый бизнес Архипова никак не связан с радиовещанием.

Архипов – культовая личность в отечественном радиовещании. На рынке топ-менеджер известен прежде всего как один из основателей «Русского радио», заработавшего в Москве в 1995 году. Станция сделала ставку исключительно на русскоязычную музыку, что сразу же обеспечило ей успех.

В 2007 году Архипов покинул Русскую медиагруппу, созданную на базе «Русского радио» и управляющую также станциями «Хит FM», DFM, «Монте-Карло», Maximum и др. «У меня была жесткая позиция по управлению компанией, которая отличалась от мнения других акционеров», – объяснял Архипов чуть позже в интервью «Коммерсанту» причины своего ухода.

Свои 19% в головном ЗАО «Русская медиагруппа» Архипов, как он сам заявлял в 2007 году, продал за $50 млн. Вся группа, таким образом, тогда была оценена в $263 млн. Сделка предусматривала взаимозачеты: годом ранее Архипов выкупил у Русской медиагруппы несколько станций в Финляндии, ретранслировавших «Русское радио».

В 2008 году из состава акционеров Русской медиагруппы вышел другой ее основатель – сенатор от Курской области Виталий Богданов. Свои 39% он продал, исходя из оценки всей группы более $300 млн, говорил в интервью «Коммерсанту» гендиректор Русской медиагруппы и также один из ее основателей Сергей Кожевников. Он последний из основателей, который остается сейчас акционером Русской медиагруппы: по данным СПАРК на 2009 год, у него – 22%, остальное – у структур, связанных с вице-президентом ЛУКОЙЛа Леонидом Федуном.

Покинув Русскую медиагруппу, Архипов в том же 2007 году пришел в госхолдинг. «Гендиректор ВГТРК Олег Добродеев позвонил и пригласил меня, просто сказал: «Надо». Несмотря на всю мощь структуры под названием ВГТРК, государственное радио всегда оставалось на вторых ролях… Мне стало интересно, и я пришел», – вспоминал в интервью «Коммерсанту» в 2008 году Архипов.

ВГТРК управляет станциями «Радио России», «Маяк»,«Вести FM», «Радио России. Культура» и «ЮFM».

Архипов сразу же перезапустил «Маяк», пригласив на государственную станцию звезд с коммерческого FM-эфира. Например, с радио Maximum тогда перешли ведущие утреннего шоу Геннадий Бачинский и Сергей Стиллавин. «Представьте: «Спартак» выходит играть против «Зенита», и по ходу матча часть спартаковской команды начинает играть за «Зенит», – описывал тогда «Коммерсанту» обострившуюся конкурентную борьбу Кожевников. Он удивлялся:  «Странно лишь, что в государственной структуре, каковой является ВГТРК, ведущие могут иметь зарплаты выше министерских. Видимо, Сергей нашел какую-то хитрую формулу, как это можно сделать». «У очень большого числа ведущих на «Маяке» сейчас зарплата больше, чем у меня», – признавался Архипов, объясняя, как ему удалось привлечь на государственную станцию, к примеру, Ольгу Шелест и Антона Комолова.

Сейчас самой популярной из станций ВГТРК в Москве являются «Вести FM», чья ежедневная аудитория, по данным TNS Russia за июль–август этого года, равнялась 813,3 тыс. москвичей старше 12 лет (седьмое место среди всех вещающих в столице станций). «Маяк» находится на 13-м месте с 593,5 тыс. человек.

В целом доля станций ВГТРК среди всех слушателей радио в Москве, по данным TNS, составляет 12%. Лидером по этому показателю в столице является вещательная корпорация «ПрофМедиа», в которую в этом году вошли еще и станции «Газпром-Медиа». В итоге сейчас доля этого холдинга, управляющего девятью станциями («Авторадио», «Эхо Москвы», «Юмор FM», Energy и др.), достигает 22,3%. Затем с 17,4% следует Европейская медиагруппа с шестью станциями («Европа Плюс», «Дорожное радио», «Ретро FM», «Радио 7»).

Доля станций ВГТРК в сегменте московской и сетевой рекламы (когда один и тот же ролик транслируется во всех городах вещания) по итогам 2013 года могла равняться, по экспертным оценкам, примерно 11,5–12,5%, что соответствует 0,9-1 млрд руб. выручки без НДС. Рекламу на радиостанциях госхолдинга изначально продает группа «Видео Интернешнл» (сейчас называется Vi), она же с 2010 года работает и с Русской медиагруппой. Ее доля в сегменте московской и сетевой рекламы по итогам 2013 года составила, по экспертным оценкам, также 11,5–12,5%. Возможный показатель вещательной корпорации «ПрофМедиа» с учетом станций «Газпром-Медиа» – примерно 27-30% (2,2-2,5 млрд руб.), Европейской медиагруппы – 23-25% (1,9-2 млрд руб.)

Источник: http://top.rbc.ru/technology_and_media/15/10/2014/543e3f72cbb20f02e89f9ad0